Библиотека - рассказы и книги

Я размышлял об этом, когда услышал своё имя. Настал мой черёд отвечать. Чего бы я не дал, чтобы громко и чётко, без единой запинки, прочесть это трудное правило о причастиях! Но я спутался на первых же словах и стоял, переминаясь с ноги на ногу, не смея поднять глаза; сердце у меня сжималось. Я слышал, как мосье Амель говорил мне: — Я не буду тебя бранить, Франц, ты и так достаточно наказан. Вот как оно выходит. Каждый день мы говорим себе: «Э, у меня ещё много времени. Выучу завтра». И вот видишь, что случилось... Ах, в этом наша большая беда, эльзасцы: мы всегда откладываем учение на завтра. Теперь эти люди имеют право сказать нам: «Как же так? Вы называете себя французами, а не умеете ни говорить, ни писать на родном языке?» Но не один ты виноват, бедный мой Франц. Мы все виноваты. Ваши родители не особенно заботились о том, чтобы вы учились. Они охотнее посылали вас работать в поле или на прядильню, чтобы заработать лишних несколько су. А я сам? Разве мне не в чем упрекнуть себя? Разве я не заставлял вас поливать мой сад вместо того, чтобы заниматься? А когда я хотел пойти ловить форель, разве я стеснялся отпускать вас по домам? И, переходя от одного к другому, мосье Амель заговорил о французском языке; он говорил, что это самый прекрасный язык в мире, самый ясный, самый прочный, что мы должны сохранить его у себя и никогда не забывать, потому что, когда народ попадает в рабство, то, пока он владеет своим языком, у него как бы есть ключ от темницы... Потом он взял грамматику и стал читать нам урок. Я удивлялся, как хорошо я понимаю. Всё, что он говорил, казалось мне таким лёгким, лёгким! Я думаю также, что я никогда ещё не слушал так внимательно, а он никогда не объяснял с таким терпением. Казалось, перед уходом этот бедный человек хотел передать нам всё, что знал, вложить все свои знания в наши головы одним ударом. За уроком последовало письмо. На этот день мосье Амель приготовил нам совсем новые прописи; на них было написано красивым круглым почерком: «Франция, Эльзас, Франция, Эльзас». Эти прописи, развешанные на прутах наших парт, были похожи на маленькие флаги, реющие по всему классу. Надо было видеть, как все старались и какая стояла тишина! Слышен был только скрип перьев по бумаге. Один раз влетели майские жуки, но никто не обратил на них внимания, даже самые маленькие, которые изо всех сил старательно выводили палочки, словно и эти палочки были французскими. На крыше школы ворковали голуби, и я подумал, слушая их: «Может быть, их тоже заставят ворковать по-немецки?» Время от времени, отрываясь от письма, я смотрел на мосье Амеля; он сидел неподвижно и разглядывал всё вокруг, словно хотел унести в своём взгляде весь свой маленький школьный мир. Подумать только! Сорок лет он сидел на этом самом месте, напротив своего класса, и всё было так же, как сейчас. Только парты и скамьи отполировались от долгого употребления, ореховые деревья во дворе выросли, а хмель, который он посадил сам, теперь овивал окна до самой крыши. Как, должно быть, разрывалось сердце этого бедняги при мысли, что надо расстаться со всем этим, когда он слышал, как его сестра ходит в комнате наверху, укладывая сундуки! Ведь завтра они должны уехать, покинуть страну навсегда. Однако у него хватило мужества довести занятия до конца. После письма у нас была история. Потом малыши пели хором: БА, БЕ, БИ, БО, БУ. Там, на последних партах, старик Хаузер надел очки и, держа букварь обеими руками, громко диктовал им слоги. Видно было, как он старается; голос его дрожал от волнения, и слушать его было так смешно, что нам всем хотелось и смеяться, и плакать. Да, я запомнил этот последний урок на всю жизнь...