🔒Открыть пост
и посмотреть медиа
и посмотреть медиа
О вере, доброте и нехороших людях
Ночь была черной, и все, кто случайно оказывались на улице в этот поздний час, попадали в её широко раскрытую бездонную пасть. Она была ненасытна, как Филоксен, жадно заглатывая полных сил мужчин, женщин и бабушек, выгуливавших собак.
Черный капюшон защищал меня от посторонних глаз, как ряса оберегает монаха от мирских страстей. Навстречу мне шли двое, две пары горящих глаз. Их силуэты прорезавшие теплый ночной воздух и наполнявшие его враждебностью и гневом, напоминали Дон Кихота и Санчо Панса.
Когда рыцарь и его оруженосец вплотную приблизились ко мне, я почувствовал, как волна их негодования достигла своего пика и обрушилась на меня с диким ревом. Я отступил назад, думая, что это ошибка, не переставая взывать к их разуму.
Но безрезультатно, они не слушали меня. Их разум был полон гнева, который я не мог понять. Две пары рук, две пары ног, набросились на меня, как голодные псы. Мне было жаль их, видит Бог, я хотел мира, но слова плохо сочетаются с кулаками, и я перешел на их язык.
Дон Кихот упал в темноту, успев произнести только три слова: «Ты что боксер?». К Санчо внезапно вернулся рассудок. Мы вместе подняли из кустов Дон Кихота. Он устало улыбнулся и, задумчиво ощупав свою челюсть, сказал, что с ним все в порядке.
Не снимая капюшона, я завел разговор о вере и доброте — об их неоправданной вере в собственные силы и моей природной доброте в том, что
я не причиняю вреда слабым.
Ночь, на мгновение выплюнувшая нас из своей ужасной пасти, снова поглотила нас, на этот раз до утра.