Cat grounds - 18+

это мы с моей звездной но типа голдлайнер и лесничка 💞 бест дуо эвер🥰🥰

day 14 напиться и «после» итак настал важный момент…📷 …греймоны передают эстафету скайрусам, ждите скоро нереальный облачный завоз!!🐾 спасибо что вы тут и даете обратную связь Эймон Пэксли прижимается лбом к холодному камню широкой, гранитной лестницы – каждый вопль и смех стаи чаек режет по ушам и врезается болезненно в голову. Тошнит не столько от сладкого алкоголя, распитого с коллегами этим вечером, сколько от собственного состояния после. Не тело жалуется, а что-то внутри ворочается недовольным комком, как больной на кровати, требуя, чтобы невыносимое самочувствие поскорее стало нормальным, привычным. Мысли, тоскливые, эгоистичные, роятся, как осы в гнезде. Каждая жалит. Он уже не в том возрасте, чтобы хныкаться о своей судьбе, о бесконечной рутине на работе, кроме которой он ничего и не видит. Неделю назад был день рождения младшей сестры, и ему досталось не так много от праздника, как и имениннице – от брата. Безусловно шикарный подарок был с визгом вскрыт, когда Эймон уже ехал на работу в офис, но в тот день он лично поздравил только поцелуем в щёку перед сном. Это ли не позор – и такова цена «успешной» карьеры? В гробу Эймон её видел. Там же могли быть и родители, если бы их тогда нашли. Десять лет прошло, в земле гниёт пустая деревянная коробка с пластиковыми лилиями. Носить фамилию Пэксли для Эймона не бремя. Куда тяжелее даётся осознание, что семейная корпорация жрёт не деньги и его внутренние силы, а время. Он едва опускает лакированные туфли в воду залива: на закате та переливается фиолетовой ртутью, гладкими крупными волнами. Облака над водной чертой напоминают россыпь фиалок и петуний, которые мама когда-то выращивала на подоконнике, хотя в её распоряжении был огромный сад на десяток квадратов. Вода обманчивая, оказывается ледяной. Бодрит, и вместе с тем пробуждает от пьяной сонности уведомление о сообщении – прочитали. Он ещё с получас не слышит звериный рёв поддержаного «Харлея», но заранее убирает винную бутылку в щель между телом и стеной гранитной лестницы. Не стыдно, но... Неправда, стыдно. Хотя Грейнджер, паркуясь у начала спуска, даже при всём желании бы не заметил её. Ветер доносит едкий бензиновый шлейф от мотоцикла, и когда Эймон оборачивается, то его взгляд слегка плывёт от дерзкой улыбки Грейнджера, и потому, что горячий воздух двигателя размыл очертания «Харлея» – непонятно, падает он или зыбкое марево обманывает. Шаги Микаила, на удивление, тихие, хотя, он и не носит офисных каблуков – его обувь, куртка, аксессуары по вкусу – всё удобнее, чем заказной костюм большого начальника. Когда Микаил уже рядом, то садится совсем вплотную – Эймона шатает вбок, он задевает бутылку, и та жалко звенит стеклом по камню, падая по ступенькам к воде. Сначала низкий «бульк», потом – смех Грейнджера. Ему протягивают бутылку хмельного даже без язвительной шутки. Эймон отказывается, потому что от смены градуса его вывернет наружу – сначала физически, потом он будет по-собачьи тыкаться лбом в колени Микаила и бубнить под нос. Тут выбирать не из чего, всё отвратительно; но Грейнджера его моральные муки не интересуют, поэтому он своё пиво всё же открывает и большими глотками, как воду, пьёт. – А как же... ты домой обратно поедешь? Пьяному.. ну, нельзя. Грейнджер, пожалуйста... – Так я и не собираюсь. Сядешь двойкой, как обычно, я ногами пойду. За руль вести буду, – Эймон поворачивается, чтобы возмущённо фыркнуть, а затем тормозит. А чему возмущаться? – Я уже двигатель заглушил. – Мм, хорошо. Тогда мы, выходит... Едем к твоему дому? – Не «к моему», а ко мне. К сомнительному таксисту сегодня не сядешь, ты поплывший весь. Эймон всё же фыркает и тянется за бутылкой хмельного, чтобы сделать глоток. Зря, оказывается слишком горько, будто со стоила козлиного выпил. – Я всегда могу вызвать машину. – А мне зачем тогда писал? Пэксли тупеет на этом вопросе, как не тупел во время жарких летних экзаменов в лицее. Он правда не знает ответа. Но Грейнджер выбирает вариант за него – тянет ближе и укладывает на плечо голову. Раз в год, всё же, пьяным побыть полезно. Не всегда «после» такое уж страшное. ~опиумница《Х8+》

day 13 AU иной таймлайн/первая влюблённость рекомендую слушать starset и mnqn, во время рисования заслушала их, пока голова не закружилась😰🩶 Круиз позднего земного лета в самом разгаре к освоенной, но всё ещё строптивой Венере ощущается как вязкий, тягучий сон при лихорадке. И нет, с кондиционерами и вентиляцией на борту всё в порядке. Анима, корабль, такой же совершенный и изящный, как морской скат, для стороннего наблюдателя показался бы хрупкой капсулой среди безмолвной черноты космоса, где каждый звёздный росчерк за иллюминатором – одновременно завораживающее чудо и причина содрогаться радиационного излучения. Капитан Пэксли несёт вахту, отмеряя часы, дни, недели без особой усталости. Долг потомственного космопроходца – вести стальные ковчеги сквозь тернии родной системы, оберегая пассажиров и стремясь удержать полный контроль над каждой программой. Иногда приходится обжигать горло изысканным брэнди с замороженным яблоком. Рутина капитана круизного корабля – это как капризная любовница, которая оплетает своими руками, царапая спину и сжимая шею за просчёты в расписании. Однако, постоянное напряжение, что сковало его мускулы, прорывается редкими моментами острого восприятия, когда болезненное осознание долгого пути только играет на руку. У корабельных инженеров жизнь не та. Она далека от мостиковых карт и командных панелей, где ужасающие пульсары мелькают искрами в чёрном бархате. Сегодня не достанут, но завтра? Его нет. Но есть пульсирующие системы жизнеобеспечения и тайны внешней среды, где вакуум стремится поглотить не то что звук, но бактерию. В человеке их так-то много. Сближение между такими разными людьми обычно невозможно. Но если случится: то неуловимо, медленно, по мере того как дни сменяются в космической одиссее. Редкие встречи на брифингах или по пути в душевую становились, лично для капитана, почти изменой властной любовнице. Такая связь, она как подростковый бунт – не веришь? А я смогу, и я приближусь. Подберусь к нему так тесно, что без меня будет невозможно дышать. Чем дышать мне самому – что ж, решится, само собой, потом... С последствиями. Капитан Пэксли, проходя мимо обзорного иллюминатора, замирает. Там, за прочным стеклом, в нигде, Грейнджер выполняет рядовое техобслуживание в шкуре космического ската, и скафандр нового поколения выглядит словно, поглощающий свет, хитин. Он движется не как человек, а как хищник, привыкший к невесомости. Почему-то... ныряет, используя страховочный трос, вплотную к обшивке. Закалённое стекло особого типа – убийственная преграда. Грейнджер прижимает ладонь к прозрачной поверхности, пальцы ложатся туда, где сердце Эймона мечется, как канарейка в шахте. Однажды затихнет. Капитан знает, что грань, которую они сейчас чертят на стекле — последняя. Стоит её переступить, и он растворится в Микаиле, как когда-то зонды в атмосфере Венеры. Но ладонь ложится поверх чужой — резкий холод стекла обжигает собственные губы, и Эймон чувствует почти болезненный разряд, сравнимый с экстазом. Мир схлопывается до точки касания. Они замирают как существа, страшащиеся вдохнуть, чтобы не спугнуть восторг от запретного. А потом Грейнджер отстраняется. Безжалостно, как выдёргивая нож из раны. Уходит в тень, оставляя после остывающее стекло. Эймон прижимается лбом к прозрачной защите от радиации, и его трясёт. Он чувствует, как внутри, в самой глубине его существа, пульсирует, как нерв, невыносимое, голодное осознание: он готов был пробить слой полимера, даже если бы это стоило им обоим жизни, только чтобы доказать, что в этом безразличном космосе они действительно могут чувствовать друг друга. Что это? Попытка спасти или спастись? Скорее, осознанное самоубийство. Эймон не знает, но к верной любовнице его больше никогда не потянет. Он только чувствует, как космос продолжает вращаться, абсолютно равнодушный к тому, что в этой консервной банке двое только что чуть не сошли с ума от эфемерного прикосновения. ~опиумница《Х8+》

day 11-12 снежная ночь/обучение друг друга это гонка на выживание 😱 Герцог Осколков мягко направляет пальцы Грейнджера. Дыхание касается шеи убийцы демонов, порождая зыбкий трепет. – Держишь рукоять слишком крепко. Клинок требует лёгкости. – Я привык к оружию, где вес значительнее, – отзывается Микаил, переводя взгляд на свои пистолеты, лежащие на полу подле их ног. Серебристый металл ловит медовый свет свечей. Они сидят в полумраке спальни герцога, пока за балконом сгущается летняя ночь. В комнату проникает влажная духота сумерек и ароматы розового сада. – Поверить не могу, прошло столько времени, – Эймон убирает лезвие из чужих рук, напоследок их оглаживая. Обнимает Микаила со спины, утыкаясь носом в его плечо. – С той охоты. От стрелка лишь любимая усмешка: – Ты тогда сошёл с ума. 【 Полгода назад. День январской охоты, угодья Пэксли.】 Снежная ночь обволакивала лес молочной поволокой. Герцог наблюдал за охотником, чьи врановые пряди посеребрились снежной пылью, и сердце просто бесилось от невыносимой тоски в груди. Они только остановили упряжку: собаки пили и сопели. Ни одного оленя они так и не застали сегодня. – Как тебе наша зима, Микаил? – Голос подвёл, задрожал. Грейнджер пожал плечами, взгляд заскользил по зёрнышкам снега. – Не такая, как в моих краях. Здесь сыро… и всё по-другому. – По-другому – как, противно? – Он сделал шаг навстречу. Притяжение к мужчине напротив оседало истомой в животе, грозящейся перевернуть органы. – По-другому – это пленительно, – слова паром растворились на морозе, и Эймон... заметил томление в чужих глазах? Что-то хищное, выжидательное. Тот же пыл, что переживал Эймон, обжигал и его охотника? Пэксли искренне не помнил ни одного лица, к которому бы так тянуло. Он сделал ещё шаг, и снег хрустнул под ответным – Грейнджера. Они едва касались друг друга. – Я даю тебе шанс отойти, – хотя как будто с этими словами все сомнения уже растворились. Он бы не отпустил. – Тогда толкай, принцесса. Он увидел дерзкий оскал. Обветренные щёки. И сорвался. Руки обвили талию поверх шубы; он повалил Микаила на пушистый сугроб. Навис над ним, и дыхание горячее и жгучее, заставило Грейнджера ощутить больше, чем удивление. – Да ты не решишься взаправду!.. Едва он начал говорить, как слова заглушили, а губы согрели поцелуем. Пылким, разогретым невысказанными чувствами. Эймон дрожал, утягивая мужчину за бедро на себя. Он ожидал холода, но вместо этого встретил горение – сладкое и опьяняющее. 【 Летняя ночь ныне】 – Обязанности душили меня, а ты... был моим спасением. Я ждал, что ты убьёшь меня за тот порыв. – Надо было. Теперь привыкай к отдаче, господин. Грейнджер ломает кольцо объятий и берёт с пола пистолет. Он вкладывает его в ладонь Эймона, придерживая длинные пальцы своими, более сухими и грубыми. – Смотри теперь. Никакой магии, только точный расчёт, – он направляет дуло в ночное небо за окном. Эймон послушно следует за его движениями, ощущая щекочущие нос следы пороха. – Серьёзная игрушка, – однако, Эймону скорее интересна гравировка на стволе. Он пытается прочесть её – то ли молитву, то ли заговор от нечисти, но не выходит. В этот час уже раскинулась над их головами бархатная бездна. – Эй, отвлекись. Видишь вон ту россыпь? – Микаил указывает вверх, в мерцающий купол. – Там, шлейф уходит влево от вечерней звезды. – Вижу. Это же просто плеяда? – Нога Эймона заигрывающе задевает и оглаживает голень любимого. – Созвездие, попрошу. – Тон Грейнджера как упрёк без злобы. – Отец учил меня искать его, когда я был ребёнком. Говорил, если потеряюсь, эти звёзды всегда укажут дорогу домой. Когда монастырь пал... Я его долго не мог найти. В его глазах холодный блеск заставляет сердце Эймона сжаться. Мужчина убирает пистолет и подсаживается ближе, разворачивая к себе. Нега мгновенно растворяет бурю внутри Микаила, брови уже не опущены, и он выдыхает, и чертыхается на себя. – Ты больше не потеряешься, – слова красивые. Грейнджер пытается вникнуть в них, но губы Эймона привлекательнее, когда так близко. – Микаил, этот нелёгкий путь привёл тебя ко мне. А раз я – твой дом, ты больше не потеряешься. ~опиумница《Х8+》

day 10 болото и маленькая вещь свеженькая летняя аушка с мальчишками..... 🙈 – Ты же сказал, что мы пойдём объесться ягодами, Мика, а не в эту зловонную пучину! – Юный герцог Пэксли замирает, брезгливо оглядывая свои испачканные туфли уже в восьмой раз. Туфли едва касаются мочажины, когда Грейнджер с размаху прыгает в вязкую трясину, поднимая фонтан брызг. Они разлетаются веером, оседая на дорогом наряде Эймона, и тот отпрыгивает назад, едва не поскользнувшись на скользкой тине. Она неприятно чавкает под ногами, пока Микаил пробирается к кустикам, усыпанным янтарными ягодами, и кричит: – Ну и где ты видел такие ягоды в саду, Ваше Графшевство? Зато здесь, самая крупная морошка, верь мне! А морошка горит, словно маленькие головки спичек в этой сумрачной глуши, и младший мальчик с азартом срывает её, горстями забивая карманы штанов. Их ему не жалко, хотя сок уже начинает проступать тёмными пятнами. Духота июльской топи давит, воздух оседает липкостью на коже, а Микаил, перепачканный в зелёнке и иле, кажется здесь единственным живым существом, не боящимся шуметь и быть резвее рокочущих лягушек. Испачкаться для него, лезть в самую грязь – часть игры, а для чистоплотного Эймона – катастрофа. – Нет такого титула! И слова. А я будущий герцог, и... Мик, ну ты что, прямо в карманы пихаешь? Грязные же! И руки… фу! – Фу? – смеётся Микаил. – Да всё равно же мне стирать. Главное, чтобы был доволен наш обожаемый маленький «герцог». Эймон фыркает и делает неуверенный шаг, поддаваясь странному импульсу следовать за этим безумцем. Безумцем, который внезапно застывает, едва не наступив на маленькое, склизкое тельце, притаившееся среди осоки. Её острые края царапают кожу, но Грейнджер осторожно перешагивает через замершую лягушку, стараясь не спугнуть удачу. – Микаил! Ты чуть не раздавил её! – Эймон практически шипит, хватая друга за влажную руку, а Грейнджер одёргивает уже его: – Да тихо ты! Я сам испугался. А она вообще... глупая. И «глупая» лягушка сидит неподвижно теперь на другой кочке, раздувая брюхо, будто её стошнит. Солнце уже клонится к горизонту, окрашивая всё вокруг в тревожный багрянец, и всё больше таких же болотных глупышек лезут из воды на закатный свет. Им самим пора бежать, пока родители не хватились юного герцога. Грейнджер постепенно от беспокойного шага начинает терять ягодки из своих карманов одну за другой. Эймон досадливо вздыхает и ворчит: – А мы можем уйти отсюда побыстрее? Я уже никаких ягод не хочу, – торопит он, и Микаил бросает ему через плечо, перехватывая гладкую ладонь в своей удобнее и нежнее: – Ага, вот сам и иди шустрее. Иначе потом будешь возмущаться, что я тебя силком волочил, и всё тебе там вывихнул! – Так ты правда в прошлый раз мне в хмельнике руку вывихнул. Я перед отцом оправдаться не мог, краснел как... – Как роза? Как сладкий томат? – Грейнджер, хватит, постыдился бы! В мочажине, где каждое движение отдаётся грязным и пахучим всплеском, на сердце у Грейнджера – наоборот, смех и пылкая радость от того, что он может тащить этого аристократа через любые дебри за собой на правах кого-то исключительного. Даже повод не нужен. Эймону достаточно захотеть любой маленькой вещи. Дебри остаются позади, и когда они, тяжело дыша, добираются до сухой тропы, Микаил вытаскивает из кармана пригоршню мятых, но сочных ягод. – Вот, держи, – говорит он, протягивая их Эймону. – Это всё тебе. Эймону, который, несмотря на всю свою спесь и ворчание, теперь краснеюще чавкает туфлёй, но принимает горстку угощения. – Пахнут сладко. А ты разве не хочешь? – Пф, вот именно, что мне слишком сладко. Не буду, и ешь только быстрее, а то текут. – Микаил... Спасибо тебе. Грейнджеру его скромной благодарности хватает с головой настолько, что он подпрыгивает на месте, делая вид, будто стряхивает тину. Взгляд всё равно украдкой следит за тем, как первые ягоды касаются губ будущего герцога, и мальчик скорее даёт обещание, прежде чем потеряет дух и его щёки сгорят от странных, потаённых мыслей: – Завтра я найду для тебя место, где не нужно прыгать через лягушек и сладости ещё лучше. ~опиумница《Х8+》

day 9 нагоняем дни ааа 😭😭 наблюдение за звёздами/рана AU! Звёздная пыль Небо Штормхолда рассыпается битым стеклом – далёкие светила безмолвно взирают на тёмный лес. Кровавая полоса тянется по траве за оборотнем, как нитка за клубком. Грейнджер тяжко оседает на влажный мох, прижимая ладонь к распоротому боку. Кровь горячая, пахнет так ярко и впитывается в одежду, шерсть, превращая всё в липкое волокно. Волк внутри скулит, требуя обращения, но человеческая воля сильнее. В конце концов, он здесь не один. Рядом, усаживаясь так близко, что тело начинает обливаться волнами жара, в ореоле серебристого свечения, замирает молодой мужчина. Его кожа источает – Грейнджеру не просто кажется, он знает, – перламутровый блеск, контрастирующий с багровой кровью. Эймон, упавшая звезда, склоняется к его лицу, и вдруг веет ароматом, схожим с ветивером после дождя. Пальцы, что никогда не знали работы, задевают края раны. – Когда звезда отдаёт своё сердце смертному, он обретает вечность. Микаил, я не могу вынести того, что ты можешь лишиться... – Из-за чужой одержимости вечностью у меня почти и вспорото брюхо, Эймон, не глупи, – Микаил морщится от мягко пульсирующего света, и в его голосе прорываются рычащие интонации. Чистые эмоции звезды видны в изломанных бровях и болезненном прищуре, и тогда ладони Эймона, гладкие, как атлас, рану накрывают, а Микаил замирает, стоит свечению перетечь к нему. Мягкая нега, крупицы самого бессмертия, разливаются по венам, вытесняя боль. Рана не стягивается, но теперь волк может полно дышать и жаться к источнику тепла без поскуливаний. Он даже находит силы поворчать: – От живого тебя проку побольше будет, нежели я просто сожру кусок мяса из твоей груди. – Ты... так грубо изъясняешься о смертной плоти, хотя у самого кровь лесом пахнет, – Эймон позволяет себе слабую улыбку, и Микаил подавляет беспокойный хвост, на котором лежит. – Пытаюсь решить, меня это пугает или умиляет. – Во мне просто грибы уже проросли. Лучше не сочиняй сказок, чтобы меня утешить. Он засыпает всего на несколько минут, но когда приходит себя, то во взгляде бодрствующего Эймона видит блеск всего северного небосвода – и трепетной заботы. Сейчас, пока магия звезды касается его кожи, охотник чувствует себя кротким, очень жалким и куда более одиноким созданием, нежели все двадцать лет до этого. Он протягивает руку, касаясь подбородка Эймона, и тот подаётся навстречу, прикрыв глаза, ища в этом прикосновении забвения, что обычно недосягаемо ему в глубинах ночи. – Я доберусь до Монастыря Света и обязательно верну тебя домой, – хрипит Микаил. – Иначе вечность ты проведёшь на этой земле в бегах. А я столько бегать категорически отказываюсь. Эймон смеётся; звук, похожий на пение сумеречных птиц, разгоняет ночную жуть. Мужчина вдруг указывает вверх, где рукав галактики режет небо на части. – Взгляни туда, – Эймон прижимается лбом к его виску. – Сколько смертных смотрят на нас еженочно, и всё равно считают, что освещает землю – холод. И лишь единицы... Следует пауза от волнительной близости, и Микаил чувствует, как его кожи касаются сухие губы, один раз, второй – третье касание настолько долгое, что уже собственное сердце кажется лишним в груди. Он перебивает Эймона, не в силах противиться волчьему нетерпению. – А я не позволю другим узнать, насколько горячо пылают звёзды – особенно, найденная мной. Неважно, смотришь ты на меня оттуда, – он дёргает головой вверх, и мягкое треугольное ухо прижимается к макушке, – или со дна океана. Ты отчаянный до спасения людей... В ночном мареве над ними поочерёдно вспыхивают огни, и Эймон то ли усмехается его словам, то ли призрачным голосам в голове, которые слышит лишь он. – ...но не злоупотребляй этим, иначе будет вырвано моё сердце, а не твоё. Микаил знает: за упавшей звездой будет нескончаемая охота, и он не хочет быть её частью. Сверкающая пыль оседает на волосах и шерсти, превращая обычного оборотня в часть небесного полотна, и вскоре его дыхание становится сонным. В объятиях Эймона не чувствуется опаловых огней и погони. И всё же, иногда он мечтает, чтобы утро рассветало быстрее. ~опиумница《Х8+》

day 8 ленивое утро и «если» одна из моих любими аушек с греймонами.. принц и его верный рыцарь 😴💓 вложила очень много чувств и личного в эту работу надеюсь, вам она понравится так же, как нравится мне😰 Крик чаек режет рассветную тишину. Одна из особо активных птиц садится на каменный высеченный подоконник, громко хлопая крыльями и заливаясь характерным смехом. Раз, второй – стекло трещит от ударов жёлтого клюва, и Микаил честно старается аккуратно открыть окно, прежде чем бесцеремонно отогнать наглую гостью рукой. Птица срывается вниз, оставляя после себя лишь протяжный крик и солёный запах моря. Рыцарь замирает, вглядываясь в золотой туман над гаванью и стараясь не шуметь больше латами. В покоях старшего принца, как и всегда, витает сизая дымка от зажжённых благовоний, и Эймон шевелится среди измятых простыней, глубоко вдыхая грудью кедровый дым. Грейнджер запирает окно на щеколду и всё же отходит к кровати его высочества. Решает, что уже наступил час, когда уместно раскрыть балдахин, а самому встать по стойке, пусть и опираясь на кроватный столб. Море сегодня доброе: штиль, кроющий туман, и первые лодки уже давно спокойно вышли на промысел. Грех не залюбоваться. К пробуждению принца он всегда оказывается не готов: тот бесшумен, как дворцовые коты. – Пытаешься разглядеть врага в тумане или за окном красивая русалка? – Вдруг звучит голос Эймона: хрипло, с ленивой усмешкой. Рыцарь оборачивается, латы отдают металлическим скрежетом, его взгляд встречается с сонным взглядом принца. Эймон устраивается удобнее, зевает и потягивается, выгибаясь в спине. Обоняние затрагивает тонкий хвойный аромат вперемешку с дорогой кожей. Этот запах пропитывает шёлк постели и рубашку принца. Микаил чувствует его даже на расстоянии. Молчит секунду, затем нарочито грубо отворачивается обратно к окну. Эймон усаживается в постели уже более бодро и заинтересованно. Светлая льняная рубашка облегает его плечи так, что Грейнджеру стыдно просто находиться в одних покоях. – Ты снова на посту до моего пробуждения, Микаил, – его не упрекают, но рыцарь чувствует, что словно был застукан за чем-то вопиющим. Если жить по правилам... То так оно и было. Грейнджер не слышал, чтобы остальная свита принца имела право заходить во внутреннюю часть покоев хоть раз – и это за всю его десятилетнюю службу. – Мой долг, Ваше Высочество, – отвечает коротко. Глядит... – Я проверяю периметр по расписанию, здесь было подозрительно шумно. Перед ним наследник. Не касаться, вдыхать глубже только кедровый дым. Нельзя. Если бы... Микаил давит эти мысли. – Лжец, – выдыхает Эймон, вновь потягиваясь всем телом, и суставы мягко щёлкают, вынуждая Грейнджера вновь уставиться на пейзаж гавани. Микаил на оскорбление сжимает челюсти. Статус велит проглотить или отстоять свою честь этикетом, но в любом случае – стоять смирно. Если бы он не был бастардом из пограничного гарнизона... Если бы Эймон не был обязан оставить престолу свою кровь. Это «если» жжёт сильнее, чем старые шрамы от вражеских клинков. Рыцарь ловит в отражении стекла, как его господин откидывает прочь одеяло и тянется за серебряным колокольчиком для слуг. Пэксли знает, что привязанность рядом с ним – это не про слова, а о тяжести меча на бедре и бессонные ночи у чужого порога. – Скоро подадут завтрак, – Микаил говорит сухо, глядя на пустую гавань, хотя уши горят, как у мальчишки. – Вам стоит одеться. Эймон лишь тихо смеётся, наслаждаясь ленивой победой. Он не торопится звонить в колокольчик, лишь иногда вынуждая дёрнуться, напрягая случайным звоном язычка. Чайки продолжают кричать за окном, и Микаилу закладывает уши. То ли утро такое беспокойное, шумное... То ли он начинает глохнуть от стены запретов, которая каждый раз будет падать и падать ему на голову, пока он защищает то, что ему никогда не будет принадлежать. ~опиумница《Х8+》

day 6-7 🫴😱🫳 день рождения и объятия на балу 🍃🍃🍃✨🐱🐈✨🍃🍃🍃 двигаемся дальше!! после долгого перерыва бывает сложно сесть и выразить идею на холст, даже самую простую тем более рисовать каждый день – с непривычки снова болит мозоль на пальце а потом как втягиваешься… особенно когда ты не одна. прекрасное чувство. и целая неделя рисования без пропусков ураураура Сегодня замок Аберлин утопает в роскоши: бал в честь дня рождения младшей сестры герцога. Залы сияют серебром и хрусталём, музыка переливается тонкой трелью птичьего пения, а голоса приглашённой публики сливаются в ровный гул. Грейнджер никак не может перестать оправлять безупречный костюм, ощущающийся чужой, тесной кожей. Этим вечером он «плюс один» самого Герцога Осколков – общая тайна, хранимая одним пригласительным конвертом. Изначально. Так планировалось. Однако, Микаил чувствует себя загнанным: тут много глаз, шампанского, и слишком мало звёзд над головой. Стеклянный купол зала не придаёт ему больше свободы. Взгляд мужчины мечется по нарядным дворянам, пока не находит герцога. Пэксли грациозно скользит по залу, приветствуя и переговариваясь с гостями, но никто не трогает его до улыбки. Такой совершенный и недостижимый. Микаил приводит себя в чувство, когда кадык голодно дёргается уже в третий раз. А вскоре разноцветный калейдоскоп кружит голову: придворные дамы и кавалеры сменяют друг друга в танцах, артисты завораживают публику операми и фокусами, но для Грейнджера всё это – жуткая какофония. Эймон находит его, шаткого среди толпы, и стремится по привычке сжать пальцы в перчатке. Всё происходит посреди танцпола, сверкающего бирюзой. Взгляд. Единственный, краткий, но излишне нежный. Публичный. По залу прокатывается волна шепота. Где-то – смелые смешки, переходящие в неразборчивый гул. Улыбки, похожие больше на выжидательные оскалы. Микаил чувствует, как кровь приливает к лицу. Это так пошло, почти унизительно. Он готов сорваться, пробить стену: замка или из сплетен – но рука уже сама тянется к скрытой кобуре. Герцог Пэксли, к его удивлению, лишь цыкает и слегка приподнимает бровь. Морозный взгляд скользит по лицам, задерживаясь на чрезмерно довольных. В нём нет смущения, а отстранённая оценка. Он поворачивается к Микаилу, на тонких губах играет почти невидимая усмешка. — Зависть благородному человеку не к лицу, — он произносит это достаточно громко, непреклонно, но не перебивая игру музыкантов. Грейнджер позволяет усмехнуться уже себе. Более дерзко и нагло, чем минуту назад скалилась публика. Неспешно они выходят из зала, и это похоже на плавный и гордый марш. Мимо побледневших и краснеющих лиц, осуждающих взглядов. Балкон, выходящий в сад, встречает их влажным воздухом. В тени раскидистых кипарисов к ним с мокрым дыханием выбегают борзые герцога, сегодня отмеченные нарядными бантами на шеях. Собаки шумно, но осторожно обнюхивают руки Микаила, затем трутся о колени и потом уже заигрывают друг с другом – поздоровались, и хватит. Но Грейнджер ощущает касания их мокрых носов и тёплых шкур иначе. Жизнь рядом с животными всегда ярче, чем любой маскарад. Эймон, отпустивший его на выходе, вновь подходит ближе, и как же здорово, что он не понимает своего очарования сегодня. А может, наоборот, прекрасно осознаёт, и специально волнует мужчину сложным ароматом можжевельника, кожи и ветивера. Он кладёт руку на плечо Микаила. — Теперь легче? — и ему кивают. Грейнджер не отстраняется, прижимается, несмотря на тесноту и духоту в костюме. И самое приятное... Эймон обнимает без раздумий. Руки ложатся на пояс, не крепко, но прочно, словно поддерживая. Эймон сильнее сжимает пальцы на его спине, притягивая крепко к своей груди. Его подбородок касается макушки Микаила. Движение едва уловимое, почти незаметное, но полное привязанности. За их спинами гул бала кажется таким далёким и пустым. Музыка растворяется в шелесте садовой зелени, в бурлении крови гостей. Мир ненадолго сжимается до единственной, понятной точки. Здесь нет ни сплетен, ни проклятий. И когда следует сухой поцелуй в щёку – заканчивать объятие, по-странному, но нет сил до самого рассвета. ~опиумница《X8+》

day 4-5 любимая песня и осознание, что они влюблены..... 👧котятам слушать the ink spots – maybe!! Говорят, что любовь начинается с первого взгляда. А может, она начинается с первой мысли о воссоединении, несмотря на то, что ваша встреча состоится очень нескоро. Может, когда одиночество без намёка на чужой запах и присутствие, поглощает так же полно, как без остатка тают кубики льда в стакане высокосортного брэнди. Сиеста, обязанная длиться дольше положенного, потому что за ужином придётся вслушиваться уже не в манящий низкий тембр собеседника, а в какофонию салона: звон бокалов, фарфоровых чашек, стук каблуков, паль прикуреных мундштуков. Есть ли в этих ритуалах практический смысл? Соревнование притворства, хотя заведомо знаешь, что победителя в нём не будет, и оттого ещё паршивее, что на этаж ниже твоей каюты — живут люди искреннее, смелее, чем ты. Может, любовью считается всепоглощающее принятие. Глубокая тоска по каждому сухому или нежному, мимолётному жесту, изначально не имеющему права на существование, когда ступаешь на прогулочную палубу. И будь она личной — не столь и важно, ведь задыхаться от горячего шёпота на ухо выходит непроизвольно — на третий день уже везде. Титул герцога кажется лишь словом, той пылью, которая стирается другим, ещё более простым — «свобода». Человеческая свобода выбирать: подавать напитки господам из высшего света, и на рассветный завтрак, и в дикую качку, когда звенит хрусталь, улыбаться шкодливо; или же забрать у музыканта в салоне скрипку, разбив ему нос... ведь это так. Только шалость. Любовь или влюблённость. Симпатия или желание, страсть. Может, за очередным стаканом брэнди с кристальным льдом важно лишь ответное в губы: «Может». ~опиумница《X8+》