Писатель и рассказы - бестселлеры

Нож для бумаги вошёл под шпагат слишком легко. Илья даже почувствовал короткое разочарование, будто ждал сопротивления от мёртвой женщины и не получил. Шпагат лопнул сухо, с таким звуком, с каким рвутся старые обещания: без драмы, без музыки, просто щёлк — и всё, теперь обратно уже не завяжешь так же. Он положил нож рядом, откинул крышку коробки и сразу понял, что внутри лежит не архив. Архивы пахли пылью, временем, чужими амбициями, иногда плесенью. Эта коробка пахла намерением. Бумага, ткань, старый клей, немного табака, хотя курить Вера, судя по квартире, бросила лет тридцать назад, но табак в таких вещах жил дольше людей. На дне лежали семь свёртков, каждый обёрнут серой плотной бумагой и перевязан тонкой бечёвкой. Никакой случайности, никакого бытового «потом разберу». Аккуратно. Почти торжественно. Как будто Вера Самойлова не хранила эти книги, а хоронила их по одной и теперь, скончавшись, оставила Илье кладбище в коробке. Он не стал сразу вытаскивать всё. Профессиональный идиотизм спасает человека там, где здравый смысл уже сдал ключи. Сначала сфотографировал коробку сверху. Потом каждый свёрток на месте. Потом общий вид, крупный план, подписи. На серой бумаге были имена. Не все фамилии читались сразу: где-то чернила выцвели, где-то Вера писала торопливо, будто злилась на бумагу. Но пометки были ясные. Первая: «Андрей Белов. 12.05.1987. Не отдавать». Вторая: «Л. Громова. Пусть помнит его хорошим». Третья: «Р. К. Он украдёт это снова». Четвёртая: «Тамара. Ей нельзя было возвращаться». Пятая: «После суда. Не раньше». Шестая: «Мальчик. Я виновата». Седьмая лежала на самом дне, завёрнутая в более тёмную бумагу, и на ней не было имени сверху. Только маленькая красная точка, поставленная карандашом. Илья не тронул её. Не из страха. Из той осторожности, с которой человек не давит на синяк, пока не убедился, что это точно его тело. Он достал первый свёрток. «Андрей Белов. 12.05.1987. Не отдавать». Бумага была мягкая от времени, углы потёрлись, бечёвка врезалась в обложку. Илья медленно развязал узел. В таких вещах было что-то мерзко-интимное: пока развязываешь, кажется, что трогаешь чужую застёжку. Под обёрткой оказалась книга в тёмно-зелёном переплёте, без суперобложки, с золотым названием, почти стёртым на корешке. Не редкость, не библиографическое счастье, ничего, ради чего букинист выпрямил бы спину. Обычная книга, каких на развалах по сто рублей, если продавец оптимист, и бесплатно, если идёт дождь. На форзаце — дарственная надпись: «Андрею. Если ты всё-таки умеешь читать между строк — прочти. Л.» Ниже Вера поставила маленькую галочку красным карандашом. Илья ненавидел редакторские галочки. Они всегда выглядели так, будто человек не сомневался: мир обязан быть проверен и одобрен. Между страницами, ближе к середине, лежал конверт. Желтоватый, тонкий, заклеенный старым клеем. На лицевой стороне аккуратно выведено: «Андрею. До субботы». Субботы давно не существовало. Она прошла тридцать девять лет назад, разошлась по чьим-то морщинам, чужим квартирам, болезням, разводам, похоронам, спискам покупок и вечерним таблеткам. Но на конверте она была живая, наглая, требовала успеть. Илья сел. Стул под ним хрипнул так, будто хотел предупредить: не надо, парень. Он всё равно взял нож, поддел край и вскрыл конверт. Если бы Вера хотела, чтобы это лежало закрытым вечно, она могла бы сжечь. Мёртвые вообще любят оставлять живым моральные головоломки, потому что сами уже не краснеют. В письме было три листка. Почерк женский, резкий, местами нервный, но красивый, из тех почерков, где каждая буква вроде бы воспитана, а между строк кто-то курит у окна и плачет от злости. Илья не собирался читать всё. Он собирался определить характер вложения, описать, упаковать, передать в категорию «личная переписка». Так он себе сказал. Потом прочитал первую строку и, конечно, провалился. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта