🔒Открыть пост
и посмотреть медиа
и посмотреть медиа
Рэй Брэдбери
Улыбка
На главной площади очередь стала выстраиваться еще в пять часов утра, когда за окутанными туманом полями еще только пели петухи. Вокруг виднелись дымящиеся груды щебня. Временами земля вздрагивала — это где-то очень далеко, за тысячи миль, взрывались ракеты.
Мальчик стоял в очереди сразу за двумя мужчинами, которые громко разговаривали между собой. В холодном утреннем воздухе пар от их дыхания сбивался в белые клубы. Топчась на месте, чтобы согреться, они размахивали руками.
— Все-таки, Григсби, зачем мы здесь собрались? — спросил мальчик. — Неужели только чтобы…
— Да, Том, именно для этого, — ответил Григсби. — Чтобы плюнуть.
Мальчик посмотрел на мужчину, потом на оцепление из четырех полицейских, стоявших у натянутого поперек площади толстого каната. Они следили, чтобы никто не переступил черту раньше времени.
— А правда, Григсби, говорят, она улыбается? — спросил Том.
— Говорят, улыбается, — ответил Григсби.
— И с чего только, я не пойму, такая ненависть? — спросил третий в очереди. — Ну, ладно, праздники, это я понимаю. Том, сколько нам нынче стукнуло? Две тысячи шестьдесят первый?
— Верно, — сказал Григсби. — Праздники — это дело. Все мы любим праздники. Взять хоть тот, когда мы в прошлом году жгли книги на площади. Или когда громили завод, где еще остались целые машины. Но тут-то что? Картина. Нарисованная красками на холсте. Черт, я этого не понимаю.
— Э, Том, — сказал Григсби, сплюнув. — Тут дело в ненависти. Ненависти ко всему Прошлому. Ответь-ка мне, как мы дошли до такого состояния? Города — груды развалин, дороги от бомбежек — словно пила, поля по ночам светятся, радиоактивные… Владельцы Прошлого, вот кто нагадил. Вот мы и ненавидим их.
— Да, сэр, — сказал Том.
— И вообще, — продолжал Григсби, — говорят, она ненастоящая. Копию подсунули.
— Нет, — сказал Том. — Настоящая. Я слышал, как чиновник говорил.
Очередь медленно двигалась. Солнце поднималось все выше, согревая холодный воздух.
— А я вот думаю, — сказал вдруг человек, стоявший за Григсби, — может, когда-нибудь придет человек с душой. Человек, который знает, как все исправить. Подлатает цивилизацию. Вспомнит, как все было раньше, но не станет повторять ошибок. Человек с душой.
— Не будет такого, — сказал Григсби. — Слишком много времени прошло.
Наконец они приблизились к ограждению.
— Эй, не толкаться! — крикнул полицейский. — По одному! Плюнул — и отходи!
Том замер. Он смотрел на картину. Она стояла на подставке, за веревочным ограждением. Четыре полицейских с дубинками охраняли ее.
Женщина на картине улыбалась.
Она смотрела на Тома, и ее улыбка была такой мягкой, такой нежной, такой грустной, что у Тома перехватило дыхание. Она была прекрасна.
— Ну, давай! — толкнул его Григсби.
Том стоял как вкопанный.
— Плюй же! — зашипел Григсби.
У Тома пересохло во рту.
— Я… я не могу, — прошептал он.
— Что?! — рявкнул полицейский. — А ну, давай, парень, не задерживай очередь!
— Не могу! — крикнул Том. — Она красивая!
Толпа зашумела.
— Красивая? — переспросил Григсби. — Ты что, спятил?
Но тут вперед вышел верховой глашатай и объявил:
— Внимание! Внимание! Согласно решению властей, сегодня в полдень картина передается в руки народа! Для окончательного уничтожения! Вы можете делать с ней все, что хотите! Рвите, ломайте, жгите!
Толпа взревела. Люди смяли веревочное ограждение. Полицейские разбежались. Толпа, как огромная волна, хлынула к картине.
Тома швырнуло вперед. Он видел, как люди рвали холст, ломали раму, топтали куски ногами. Он видел, как старухи жевали куски холста, как мужчины раздирали картину на мелкие лоскутки.
Это был хаос. Это было безумие.
Том почувствовал, как его прижали к самой картине. Кто-то толкнул его, и он упал прямо на растерзанный холст. Его рука коснулась чего-то теплого, живого. Он судорожно сжал пальцы, вырвал кусок и прижал его к груди.
— Эй, ты! — крикнул кто-то.
Том вскочил и бросился бежать. Он бежал, не разбирая дороги, сжимая в руке свое сокровище. Он бежал прочь из города, прочь от этой толпы, прочь от этого безумия.