Писатель и рассказы - бестселлеры

В детстве я думал, что смелость — это когда человек лезет в драку первым. Потом вырос и понял: нет. Это дурь, гормоны, плохое воспитание и уверенность, что нос заживёт сам. Смелость начинается позже. Когда ты стоишь у чужой калитки, держишь в руке старую книгу, а на тебя идёт мужик с золотой цепью и лицом человека, который уже мысленно примеряет твою челюсть к собственному кулаку. Серёга остановился в двух шагах. Два шага — это вроде бы мало. Но когда перед тобой широкий мужик с руками, как два пакета цемента, два шага превращаются в целую географию. Между нами была трава, пыль, собачий лай, рыжий кот и моё внезапное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Например, в стоматологическом кресле. Или на собрании жильцов. Или даже в лифте, где умерла селёдка. Где угодно, лишь бы не здесь. — Какая ещё доставка? — спросил Серёга. — Обычная. Книжная. — Я тебе сказал, мать болеет. — Я тоже много чего себе говорю по утрам. Например, что с понедельника начну зарядку. Серёга не оценил. Очень зря. Шутка была слабая, но не настолько, чтобы за неё бить. Кот сидел у калитки и смотрел на дом. Спокойно. Будто всё это было не его дело, а наше, человеческое, жалкое. В окне за занавеской всё ещё стояла Валентина Матвеевна. Ладонь на стекле. Маленькая, сухая ладонь. Такая ладонь бывает у людей, которые всю жизнь мыли чашки, стирали тряпки, держались за поручни автобусов, гладили детей по головам, а потом однажды обнаружили, что собственные руки стали похожи на корни. — Давай книгу, — сказал Серёга. — Я передам. — Нельзя. — Кто запретил? — Покойница. Он хмыкнул. — Покойница мне не указ. Вот это была хорошая фраза. В ней весь Серёга помещался. Живые ему, видимо, тоже не особо были указ, а покойные вообще потеряли право голоса. Удобно жить, когда весь мир у тебя без права подписи. Я сунул карточку обратно в книгу. — Мне нужно лично. — Я сейчас лично тебе врежу. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта