Библиотека - рассказы и книги

Варлам Шаламов. Ночью Ужин кончился. Глебов неторопливо вылизал миску, тщательно сгреб со стола хлебные крошки в левую ладонь и, поднеся ее ко рту, бережно слизал крошки с ладони. Не глотая, он ощущал, как слюна во рту густо и жадно обволакивает крошечный комочек хлеба. Глебов не мог бы сказать, было ли это вкусно. Вкус – это что-то другое, слишком бедное по сравнению с этим страстным, самозабвенным ощущением, которое давала пища. Глебов не торопился глотать: хлеб сам таял во рту, и таял быстро. Ввалившиеся, блестящие глаза Багрецова неотрывно глядели Глебову в рот – не было ни в ком такой могучей воли, которая помогла бы отвести глаза от пищи, исчезающей во рту другого человека. Глебов проглотил слюну, и сейчас же Багрецов перевел глаза к горизонту – на большую оранжевую луну, выползавшую на небо. – Пора, – сказал Багрецов. Они молча пошли по тропе к скале и поднялись на небольшой уступ, огибавший сопку; хоть солнце зашло недавно, камни, днем обжигавшие подошвы сквозь резиновые галоши, надетые на босу ногу, сейчас уже были холодными. Глебов застегнул телогрейку. Ходьба не грела его. – Далеко еще? – спросил он шепотом. – Далеко, – негромко ответил Багрецов. Они сели отдыхать. Говорить было не о чем, да и думать было не о чем – все было ясно и просто. На площадке, в конце уступа, были кучи развороченных камней, сорванного, ссохшегося мха. – Я мог бы сделать это и один, – усмехнулся Багрецов, – но вдвоем веселее. Да и для старого приятеля... Их привезли на одном пароходе в прошлом году. Багрецов остановился. – Надо лечь, увидят. Они легли и стали отбрасывать в сторону камни. Больших камней, таких, чтобы нельзя было поднять, переместить вдвоем, здесь не было, потому что те люди, которые набрасывали их сюда утром, были не сильнее Глебова. Багрецов негромко выругался. Он оцарапал палец, текла кровь. Он присыпал рану песком, вырвал клочок ваты из телогрейки, прижал – кровь не останавливалась. – Плохая свертываемость, – равнодушно сказал Глебов. – Ты врач, что ли? – спросил Багрецов, отсасывая кровь. Глебов молчал. Время, когда он был врачом, казалось очень далеким. Да и было ли такое время? Слишком часто тот мир за горами, за морями казался ему каким-то сном, выдумкой. Реальной была минута, час, день от подъема до отбоя – дальше он не загадывал и не находил в себе сил загадывать. Как и все. Он не знал прошлого тех людей, которые его окружали, и не интересовался им. Впрочем, если бы завтра Багрецов объявил себя доктором философии или маршалом авиации, Глебов поверил бы ему, не задумываясь. Был ли он сам когда-нибудь врачом? Утрачен был не только автоматизм суждений, но и автоматизм наблюдений. Глебов видел, как Багрецов отсасывал кровь из грязного пальца, но ничего не сказал. Это лишь скользнуло в его сознании, а воли к ответу он в себе найти не мог и не искал. То сознание, которое у него еще оставалось и которое, возможно, уже не было человеческим сознанием, имело слишком мало граней и сейчас было направлено лишь на одно – чтобы скорее убрать камни. – Глубоко, наверно? – спросил Глебов, когда они улеглись отдыхать. – Как она может быть глубокой? – сказал Багрецов. И Глебов сообразил, что он спросил чепуху и что яма действительно не может быть глубокой. – Есть, – сказал Багрецов. Он дотронулся до человеческого пальца. Большой палец ступни выглядывал из камней – на лунном свету он был отлично виден. Палец был не похож на пальцы Глебова или Багрецова, но не тем, что был безжизненным и окоченелым, – в этом-то было мало различия. Ногти на этом мертвом пальце были острижены, сам он был полнее и мягче глебовского. Они быстро откинули камни, которыми было завалено тело. – Молодой совсем, – сказал Багрецов. Вдвоем они с трудом вытащили труп за ноги. – Здоровый какой, – сказал Глебов, задыхаясь. – Если бы он не был такой здоровый, – сказал Багрецов, – его похоронили бы так, как хоронят нас, и нам не надо было бы идти сюда сегодня. Они разогнули мертвецу руки и стащили рубашку. – А кальсоны совсем новые, – удовлетворенно сказал Багрецов. Стащили и кальсоны. Глебов запрятал комок белья под телогрейку. – Надень лучше на себя, – сказал Багрецов. – Нет, не хочу, – пробормотал Глебов. Они уложили мертвеца обратно в могилу и закидали ее камнями. Синий свет взошедшей луны ложился на камни, на редкий лес тайги, показывая каждый уступ, каждое дерево в особом, не дневном виде. Все казалось по-своему настоящим, но не тем, что днем. Это был как бы второй, ночной, облик мира. Белье мертвеца согрелось за пазухой Глебова и уже не казалось чужим. – Закурить бы, – сказал Глебов мечтательно. – Завтра закуришь. Багрецов улыбался. Завтра они продадут белье, променяют на хлеб, может быть, даже достанут немного табаку... 1954 Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы 👇 Дарите звёзды

Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты. В томленьях грусти безнадежной, В тревогах шумной суеты, Звучал мне долго голос нежный И снились милые черты. Шли годы. Бурь порыв мятежный Рассеял прежние мечты, И я забыл твой голос нежный, Твои небесные черты. В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья, Без слез, без жизни, без любви. Душе настало пробужденье: И вот опять явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты. И сердце бьется в упоенье, И для него воскресли вновь И божество, и вдохновенье, И жизнь, и слезы, и любовь. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы 👇 Дарите звёзды

Александр Неверов. Аппарат 1    Здоровая башка у Никанора Иваныча: аппарат самогонный изобрел. Ни у кого не хватило смекалки, только он додумался. Умный очень, другие дураки. Дома сидит, из села не выезжает -- денежки сами лезут в карман. Поэтому и разбогател. Жене -- ботинки, дочери -- ботинки, себе -- сапоги из опойковой кожи. Жене -- платье, дочери -- платье, себе -- рубаху черного сатинета. Дом железом перекрыл, тарантас в починку отдал -- первый житель. Умный очень, другие дураки. Продал Иван Захаров овцу -- нужду со двора согнать,-- половина овцы попала Никанору Иванычу. Было у Михаилы Дынькова четыре пуда зерна на черный день -- два в аппарат пошло. Целую ночь куралесил Михаила, сделался самым богатым человеком на все Заволокино. Ничто нипочем! Ползал в избе на четвереньках, песни пел, над нуждой смеялся, как парень над брошенной девкой. Баба плакала -- не слышал. Лошадь голодная по двору ходила -- не видел. Очень уж хороша огонка будь она проклята! Моложе сделала лет на пятнадцать. Разлетелась нужда в разные стороны, целую ночь не показывалась на глаза Михаиле. Только утром: поднял Михаила развороченную голову, а нужда опять рядом с ним. Вцепилась как кошка ногтями, не оторвешь. Баба на лавке сидит, свесила голову. Около ребятишки жмутся. Слезы да горе. Кошка жалобно мяучит, ветер дует в худые окна, чугун пустой на боку валяется. Печка холодная, брюхо у всех голодное. Горе да слезы. Встал Михаила из-под лавки -- ноги качаются, по вискам молотками стучат. На дворе лошадь с упреком глядит, рот разевает. Собака поджала хвост, воем собачьим душу вытягивает. Куда итти?    Пришел к Никанору Иванычу -- на столе самовар кипит, пирогом из печки пахнет. Жена в новом платье, дочь в новом платье. Никанор Иваныч в новой рубахе из черного сатинета. Сидит умытый, расчесанный, по всей избе благодать. Умный очень, другие дураки. Поглядел Михаила на чужую благодать -- тоска сердце грызет. А от тоски опять можно только в тоску.    — Здорово ты меня ушиб, Никанор. Похмеляй.    Иван Захаров пришел в худых порчишках, носом шмыгает, руки трясутся.    — Похмеляй, Никанор,— не гожусь.    Никанор Иваныч не отказывает. Хорошо аппарат работает -- хватит. День и ночь капелька по капельке капает. Нет, не капельки. Труды мужицкие в четвертину переливаются, слезы бабьи, горе детское. Потому и разбогател. Жене -- жакетку, дочери -- жакетку, себе -- пиджак диганалевый. Жене -- кофту, дочери -- кофту, себе -- шаровары для праздника, пояс с кистями. Лошадь купил, корову дойную, на дворе гуси загагакали. Умный очень, другие дураки. Сам председатель волисполкома в гости ходит, секретарь за дочерью ухаживает, наверное замуж возьмет. Даже и это не все. Сам начальник районной милиции с обыском приезжал, чтобы аппарат арестовать, а уехал только утром. Всю ночь пели песни с председателем, играли с Никаноровой бабой, Никанору говорили:    — Ты, фабрикант, не бойся. Вся власть в наших руках. Понимаешь? Ни один человек пальцем не тронет тебя, если мы не захотим.    Так и думал после Никанор Иваныч: никто не тронет. Капает аппарат капелька по капельке -- сколько тут денег? Миллион? Мало. Двадцать миллионов, сорок миллионов, миллион миллионов. Куча! Ворох огромный. Передняя изба, набитая деньгами. Целый обоз. Хорошо!    2    А случилось это вот как.    У Ивана Захарова расстройство, удержаться не может, и у Михаилы Дынькова расстройство -- удержаться не может. Григорий Кручина, мужик бедный, прямо сказал:    — Теперь я не могу без самогонки -- зарезала она меня.    Плачут три друга, кулаками стучат, Никанора Иваныча из матушки в матушку величают, что выдумал аппарат, а все-таки пьют. Зарезала самогонка, завлекла, заразила на-смерть. Пропил Григорий Кручина осьмину земли, льются пьяные слезы, падают на каждом переулке:    — Пропащий я человек!    Прошел четыре переулка, на пятом свалился. Раскинул руки-ноги, лежит. Очень уж хороша самогонка, будь она проклята! Уложила, распластала и рубашку на спине заворотила. Свиньи подходили, нюхали Григорья Кручину -- лежит. Собаки тявкали над взъерошенной головой -- лежит. Вот какая забористая самогонка! Баба будила -- не разбудила. Мужики будили -- не разбудили. Положили Григорья Кручину на роспуски, домой повезли -- лежит. Стали гроб сколачивать из двух досок, сказали:    — Хороший мужик был, царство небесное. Крышка!    А Иван Захаров на карачках ползает, половицы бородой метет, на судьбу мужицкую хныкает:    — Пропащий я человек!    Михаила Дыньков на кровати стонет -- нутро горит. Воду пьет -- не запьет. Квасом пожар тушит -- не затушит.    — Вот так самогонка!    Думала, думала Михайлина баба, решила: запутался мужик, надо по-своему действовать.    Думала, думала Иванова баба, тоже решила: запутался мужик, надо по-своему действовать. Сошлись бабы на улице, собранье устроили.    — Войну давайте делать с Никанором -- силушки нет. Всю кровь из нас аппарат его высосит.    — Трудно с ним воевать: председатель руку держит.    — Будем и с председателем воевать.    — Начальник милиции в гости заезжает.    — И...

Артур Конан Дойл. Вот как это было Перевод Е. Нестеровой Эта женщина обладала даром медиума. Вот что она записала однажды. Некоторые события, которые произошли в тот вечер, я помню очень отчетливо; другие похожи на туманный, прерванный сон. Вот почему трудно рассказать связно всю историю. Я не имею ни малейшего представления, что заставило меня тогда отправиться в Лондон и почему я вернулся так поздно. Все мои поездки в Лондон как бы слились в одну. Но, начиная с той минуты, когда я вышел из поезда на маленькой станции, я помню все чрезвычайно ясно. Мне кажется, я могу пережить все заново - каждое мгновенье. Хорошо помню, как шел по платформе и смотрел на освещенные часы в конце перрона; на них было половина двенадцатого. Помню, как прикидывал, успею ли до полуночи добраться домой. Помню большой автомобиль с сияющими фарами, сверкающий полированной медью. Он поджидал меня у станции. Это был мой новенький Тобур", в тридцать лошадиных сил. Его как раз доставили в тот день. Помню, я спросил моего шофера Перкинса, как машина, и он ответил: "Отлично!" - Я поведу сам, - сказал я, забираясь на сиденье водителя. - Тут передача работает по-другому, - ответил он. - Может, лучше мне сесть за руль? - Нет, мне хочется испытать ее, - настаивал я. И вот мы тронулись. До дома было пять миль. Мой старый автомобиль имел обычный переключатель скорости, вделанный в углубление на панели. В новом автомобиле, чтобы увеличить скорость, нужно было нажать на рычаг, расположенный на специальном щите. Научиться этому было не трудно, и вскоре я был уверен, что все понял. Конечно, глупо начинать осваивать новую машину в темноте, но ведь мы нередко совершаем глупости и далеко не всегда расплачиваемся за них сполна. Все шло хорошо до Клейстон Хилл. Это один из самых неприятных холмов в Англии, длиной полторы мили, с тремя крутыми поворотами. Мой гараж расположен у самого подножья, а ворота выходят на Лондонское шоссе. Едва мы миновали выступ этого холма, где самый крутой подъем, как начались неприятности. Я вел на предельной скорости и хотел сбросить газ, но переключатель вдруг заклинило между двумя скоростями. Я вынужден был опять прибавить газу. Мы мчались на бешеной скорости. Я рванул тормоза - один за другим они отказали. Это было еще полбеды: у меня оставался боковой тормоз. Но когда я всем телом навалился на него, так, что лязгнула педаль, а результата не последовало, я покрылся холодным потом. В это время мы мчались вниз по склону. Ослепительно горели фары, и мне удалось проскочить первый поворот. Затем миновали и второй, хотя чуть не угодили в кювет. Оставалась всего миля по прямой и один поворот внизу, а там - ворота гаража. Если я смогу проскочить в это убежище все в порядке: дорога к дому шла вверх, и машина сама остановится. Перкинс вел себя безупречно; я хочу, чтобы об этом знали. Он был начеку и сохранял хладнокровие. Вначале я думал, не стоит ли круто повернуть и въехать на насыпь, но он как будто прочел мои мысли. - Я бы не делал этого, сэр, - сказал он. - На такой скорости машина перевернется и придавит нас. Конечно, Перкинс был прав. Он дотянулся до выключателя и повернул его. Машина шла теперь свободно. Но мы продолжали мчаться на бешеной скорости. Он схватился за руль. "Я поведу, - крикнул он. - Прыгайте, не упускайте шанс. Нам не одолеть этот поворот. Лучше прыгайте, сэр". - Нет, - ответил я. - Я буду держаться до конца. Прыгай, если хочешь, Перкинс. - Я останусь с вами, - прокричал он. Если бы это был мой старый автомобиль, я бы резко нажал назад переключатель скорости и посмотрел бы, что будет. Думаю, это сбило бы скорость или в моторе что-нибудь сломалось. По крайней мере, это был шанс. Но сейчас я был беспомощен. Перкинс пытался подползти и помочь мне, но что сделаешь на такой скорости! Колеса свистели, огромный корпус машины скрипел и стонал от напряжения. Но фары ослепительно сияли, и машиной можно было управлять с точностью до дюйма. Помню, я подумал, какое страшное и в то же время волшебное зрелище мы представляем. Узкая дорога, и по ней мчится огромная, ревущая золотистая смерть...

Мы сделали поворот. Одно колесо поднялось над насыпью почти на три фута. Я думал, все кончено. Но, покачавшись мгновение, машина выпрямилась и помчалась дальше. Это был третий, последний поворот. Оставались ворота гаража. Они были уже перед нами, но, к счастью, чуть сбоку. Ворота находились около двадцати ярдов влево от шоссе, по которому мы ехали. Возможно, мне бы удалось проскочить, но, наверное, когда мы ехали по насыпи, рулевой механизм получил удар, и руль теперь поворачивался с трудом. Мы вынеслись на узкую дорожку. Слева я увидел раскрытую дверь гаража. Я изо всех сил крутанул руль. Мы с Перкинсом свалились друг на друга. В следующее мгновение, со скоростью пятьдесят миль в час, правое колесо ударилось что есть силы о ворота гаража. Раздался сильный треск. Я почувствовал, что лечу по воздуху, а потом... О, что было потом! Когда сознание вернулось ко мне, я лежал среди каких-то кустов, в тени могучих дубов. Возле меня стоял человек. Вначале я подумал, что это Перкинс, но, взглянув снова, увидел, что это Стэнли - юноша, с которым я дружил, когда учился в колледже. Я всегда чувствовал к нему искреннюю привязанность. Для меня в личности Стэнли было всегда что-то особенно приятное, и я гордился, что он симпатизировал мне. Я удивился, увидев его здесь, но я был как во сне, кружилась голова, я дрожал и воспринимал все, как должное, ни о чем не спрашивая. - Ну и врезались! - воскликнул я. - Боже мой, как мы врезались! Он кивнул, и даже в темноте я увидел его мягкую, задумчивую улыбку. Так мог улыбаться только Стэнли. Я не мог пошевелиться. Сказать честно, у меня и не было ни малейшего желания двигаться. Но чувства мои были удивительно обострены. При свете движущихся фонарей я увидел останки автомобиля. Я заметил кучку людей и услышал приглушенные голоса. Там стояли садовник с женой и еще один или два человека. Они не обращали на меня никакого внимания и суетились вокруг машины. Внезапно я услышал чей-то стон. - Его придавило. Поднимайте осторожно! - закричал кто-то. - Ничего, это только нога, - ответил другой голос, и я узнал Перкинса. - А где хозяин? - Я здесь! - воскликнул я, но, похоже, меня никто не услышал. Все склонились над кем-то, лежащим перед машиной. Стэнли дотронулся до моего плеча, и это прикосновение было удивительно успокаивающим. Мне стало легко, и, несмотря на все, что случилось, я почувствовал себя совершенно счастливым. - Ну как, ничего не болит? - Ничего, - ответил я. - Это всегда так, - кивнул он. И вдруг меня охватило изумление. Стэнли! Стэнли! Но ведь Стэнли умер от брюшного тифа в Блюмфонтэне во время бурской войны! Это совершенно точно! - Стэнли! - закричал я, и слова, казалось, застряли у меня в горле. Стэнли, но ты ведь умер! Он посмотрел на меня с той же знакомой мягкой улыбкой. - И ты тоже, - ответил он. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы 👇 Дарите звёзды

Он медленно спустился по лестнице и подошел к краю ковра. Вытянув ножку, обутую в сандалию, он осторожно поставил ее на желтую полоску. Потом поднял вторую ногу, и места как раз хватило для того, чтобы встать двумя ногами. Ну вот! Начало положено! На его круглом лице с блестящими глазами появилось выражение сосредоточенности, хотя оно, быть может, и было бледнее обычного; пытаясь удержать равновесие, он расставил руки. Высоко подняв ногу над черным пятном, он сделал еще один шаг, тщательно стараясь попасть носком на узкую желтую полоску. Сделав второй шаг, он остановился, чтобы передохнуть, и застыл на месте. Узкая желтая полоска уходила вперед, не прерываясь, по меньшей мере ярдов на пять, и он осмотрительно двинулся по ней, ступая шаг за шагом, словно шел по канату. Там, где она наконец свернула в сторону, он вынужден был сделать еще один большой шаг, переступив на сей раз через устрашающего вида сочетание черного и красного. На середине пути он зашатался. Пытаясь удержать равновесие, он дико замахал руками, точно мельница, и снова ему удалось успешно преодолеть отрезок пути и передохнуть. Он уже совсем выбился из сил, оттого что ему все время приходилось быть в напряжении и передвигаться на носках с расставленными руками и сжатыми кулаками. Добравшись до большого желтого острова, о, а почувствовал себя в безопасности. На острове было много места, упасть с него он никак не мог, и мальчик просто стоял, раздумывая, выжидая и мечтая навсегда остаться на атом большом желтом острове, где можно чувствовать себя в безопасности. Однако, испугавшись, что он может не получить щенка, он продолжил путь. Шаг за шагом он продвигался вперед и, прежде чем ступить куда-либо, медлил, стремясь точно определить, куда следует поставить ногу. Раз у него появился выбор-либо налево, либо направо, и он решил пойти налево, потому что, хотя это было и труднее, в этом направлении было не так много черного. Черный цвет особенно беспокоил его. Он быстро оглянулся, чтобы узнать, как далеко ему удалось пройти. Позади почти половина пути. Назад дороги уже нет. Он находился в середине и возвратиться не мог, как не мог и уйти в сторону, потому что это было слишком далеко, а когда увидел, сколько впереди красного и черного, в груди его опять появилось это противное чувство страха, как это было на прошлую Пасху, в тот день, когда он заблудился, оказавшись совсем один в самой глухой части леса. Он сделал еще один шаг, осторожно поставив ногу на единственное небольшое желтое пятно, до которого смог дотянуться, и на этот раз нога его оказалась в сантиметре от черного. Она не касалась черного, он это видел, он отлично видел, как узкая желтая полоска проходила между носком его сандалии и черным, однако змея зашевелилась, будто почуяв его близость, подняла голову и уставилась на его ногу блестящими, как бусинки, глазами, следя за тем, наступит он на нее или нет. — Я не дотронулся до тебя! Ты не укусишь меня! Я же не дотронулся до тебя! Еще одна змея бесшумно проползла возле первой, подняла голову, и теперь в его сторону были повернуты две головы, две пары глаз пристально следили за его ногой, уставившись как раз в то место под ремешком сандалии, где видна была кожа. Мальчик сделал несколько шагов на носках и замер, охваченный ужасом. Прошло несколько минут, прежде чем он решился снова сдвинуться с места. продолжение⬇️

А вот следующий шаг, наверно, будет самым длинным. Впереди была глубокая извивающаяся черная река, протекавшая через весь ковер, а там, где он должен был через нее перебираться, находилась ее самая широкая часть. Поначалу он задумал было перепрыгнуть через нее, но решил, что вряд ли сумеет точно приземлиться на узкую полоску желтого на другом берегу. Он глубоко вздохнул, поднял одну ногу и стал вытягивать ее вперед, дюйм за дюймом, все дальше и дальше, потом стал опускать ее, все ниже и ниже, и наконец сандалия благополучно коснулась желтого края, а затем и ступила на него. Он потянулся вперед, перенося тяжесть тела на эту ногу. Потом попытался переставить и другую ногу. Он вытягивал тело, но ноги были расставлены слишком далеко, и у него ничего не получалось. Тогда он попробовал вернуться назад. Но и из этого ничего не вышло. У него получился шпагат, и он почти не мог сдвинуться с места. Он посмотрел вниз и увидел под собой глубокую извилистую черную реку. В некоторых местах она начинала двигаться, раскручиваться, скользить и засветилась каким-то ужасным маслянистым блеском. Он закачался, дико замахал руками, силясь удержать равновесие, но, похоже, только испортил дело. Он начал падать. Поначалу он медленно клонился вправо, потом все быстрее и быстрее. В последнее мгновение он инстинктивно выставил руку и тут увидел, что этой своей голой рукой может угодить прямо в середину огромной сверкающей массы черного, и, когда это случилось, он издал пронзительный крик ужаса. А где-то далеко от дома, там, где светило солнце, мать искала своего сына. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы 👇 Дарите звёзды

Роальд Даль. Фантазер Мальчик ладонью нащупал на коленке коросту, которая покрыла давнишнюю ранку. Он нагнулся, чтобы повнимательнее рассмотреть ее. Короста — это всегда интересно: она обладала какой-то особой притягательностью, и он не мог удержаться от того, чтобы время or времени не разглядывать ее. Да, решил он, я отковыряю ее, даже если она еще не созрела, даже если в середине она крепко держится, даже если будет страшно больно. Он принялся осторожно подсовывать ноготь под край коросты. Ему это удалось, и, когда он поддел ее, почти не приложив к тому усилия, она неожиданно отвалилась, вся твердая коричневая короста просто-напросто отвалилась, оставив любопытный маленький кружок гладкой красной кожи. Здорово. Просто здорово. Он потер кружочек и боли при этом не почувствовал. Потом взял коросту, положил на бедро и щелчком сбил ее, так что она отлетела в сторону и приземлилась на краю ковра, огромного красно-черно-желтого ковра, тянувшегося во всю длину холла от лестницы, на ступеньках которой он сидел, до входной двери. Потрясный ковер. Больше теннисной площадки. Еще как больше. Он принялся с серьезным видом и с нескрываемым удовольствием рассматривать его. Раньше он вообще не обращал на него внимания, а тут вдруг ковер точно заиграл всеми красками, и они просто ослепили его. Я-то понимаю, в чем тут дело, сказал он про себя. Красные пятна — это раскаленные угли. Сделаю-ка я вот что: дойду до двери, не наступая на них. Если наступлю на красное, то обожгусь. Наверно, весь сгорю. А черные линии на ковре… Ага, черные линии — это змеи, ядовитые змеи, в основном гадюки и еще кобры, в середине толстые, как стволы деревьев, и если я наступлю на одну из них, то она меня укусит и я умру еще до того, как меня позовут к чаю. А если я пройду по ковру и при этом не обожгусь и меня не укусит змея, то завтра, в день рождения, мне подарят щенка. Он поднялся по лестнице, чтобы получше рассмотреть это обширное красочное поле, где на каждом шагу тебя подстерегает смерть. Смогу ли я перейти через него? Не мало ли желтого? Идти ведь можно только по желтому. По силам ли вообще такое кому-нибудь? Решиться на это рискованное путешествие — непростое дело. Мальчик со светло-золотистой челкой, большими голубыми глазами и маленьким острым подбородком с тревогой глядел вниз поверх перил. В некоторых местах желтая полоска была довольно узкой и раз или два опасно прерывалась, но, похоже, все-таки тянулась до дальнего конца ковра. Для того, кто только накануне с успехом прошел весь путь по уложенной кирпичами дорожке от конюшни до летнего домика и при этом ни разу не наступил на щели между кирпичами, эта новая задача не должна показаться слишком уж трудной. Вот разве что змеи. При одной только мысли о змеях он от страха ощутил покалывание в ногах, точно через них пропустили слабый ток. продолжение⬇️

Лидия Обухова. Улыбка птеродактиля Прошло двести миллионов лет, и близился катаклизм: Новый год Галактики! Жребий пал на окраинную, захудалую звездочку. Устроив диспетчерский пункт на одной из ее планет, Зодиаки расположились в горной хижине. Их очень смешило обличье аборигенов, которое они примяли для удобства: один потрясал львиной гривой, другой качал рогами, третий шевелил клешней. Лишь Двенадцатый - Водолей - ежился голым, безволосым телом. - Приступим, - сказали Зодиаки. И вдруг обнаружили... Тринадцатого. Это был лыжник, который задремал с вечера и теперь с изумлением таращился на маскарад. - Приятель, - спросит он Двенадцатого. - Разве Новый год уже наступил? - Сейчас наступит, - ответил Двенадцатый. - Кто-нибудь из нас переведет вот эту галактическую стрелку на двести миллионов лет вперед: Солнце превратится в Сверхновую, и часть Вселенной перестанет существовать. - А как же Земля?! Люди? Вы сами? - Мы звезды, - последовал безмятежный ответ. Лыжник уже не надеялся, что это маскарадная шутка. Затылок ему стянуло гусиной кожей. В гигантском коловращении Вселенной частный случай Земли, волнуемой многими дыханиями, был в глазах Зодиаков не более чем игральной фишкой! Но бесполезно молить или убеждать их. Чтобы возник контакт, недостаточно понять логику друг друге. Это, разумеется, уже кое-что, но плачевно мало для дружелюбия! По-настоящему сближает только общность чувств, возможность заразиться схожими эмоциями, разделить смех или плач... Лыжник не являл собою мужа науки, одержимого жаждой познания во что бы то ни стало. Не оказался он и тонкой артистической натурой: зрелище вселенского пожара не возбуждало его любопытства! К счастью, это был самый обыкновенный человек. Сметливый, энергичный, с хитрецой и оптимизмом. - Дяденьки, - попросил он, - дайте мне крутануть эту штуковину, а? И бесшабашно сдвинул лыжную шапочку с затылка на брови. Зодиаки с важностью переглянулись. Но, не дожидаясь ответа, одним прыжком он подскочил к волшебному циферблату, уцепился за тяжелую стрелку и, налегая всем телом, крутанул ее... назад. Сколько хватило сил. ...Прежде чем окончательно утратить человеческое сознание, он успел ощутить себя в остаточной луже первобытного океана. Шло бурное горообразование. Первый кленовый листок качался на мелких волнах... Резвились панцирные рыбы... "Ничего, в запасе двести миллионов лет. Начнем сначала!" Новосел планеты, летающий ящер, лукаво ощерил зубатый клюв. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы 👇 Дарите звёзды