Еврейка у микрофона - блог

The Wall Street Journal попросила читателей назвать самые раздражающие выражения из корпоративного сленга. В антирейтинг попали leverage, bandwidth, circle back, deep dive, hard stop и прочие радости некроязыка. Но мой фаворит — negative growth, уже привычный слуху отрицательный рост. Интереса ради спросила знакомых айтишников, что бесит их. В топе — интегрировать в пайплайн, драйвить кейсы, калибровать ожидания, подсвечивать все, что не имеет никакого отношения к физическому освещению и делиться инсайтами. Говорить так у меня, к счастью, необходимости нет, а вот понимать приходится. Из-за этого я каждый раз морально готовлюсь, прежде чем открыть линкедин. Алгоритмы требуют регулярно напоминать о себе, поэтому знакомые фаундеры то и дело пишут об очередных Достижениях и Открытиях. Инфоповоды, как правило, не особенно впечатляют даже тех, кто о них рассказывает, но написать «мы немного подкрутили одну штуку» нельзя. Приходится сообщать, что команда провалидировала гипотезу, интегрировала решение в пайплайн и открыла новые возможности для масштабирования. Иначе получится несолидно и, что еще хуже, понятно. А значит, недостаточно эффектно.

Обсуждали икею в секретном чатике. — Я так скучаю по всему этому ПЫШХНЫСДРОЛФРЕЛСДЗЖ — поделилась одна подруга. Другая вспомнила, что работала в компании, где люди могли произнести ФЛЮВЕЫНЫРГЕПА без запинки и даже понимали, что это значит. Как-то ее коллега похвастался шведу: — Я новое кресло купил. ПРЛАОДФРН! Швед обрадовался и сказал, что ПРЛАОДФРН стоит у его бабушки в гостиной. Вообще мне нравится, что шведскими топонимами в Икее называют товары высшей категории: диваны, гардеробы, двуспальные кровати. А датскими — коврики в прихожую и сиденья для унитаза. Икея уверяет, что это просто система классификации. Охотно верю. Я, когда назвала именем бывшего самый хилый, мелкий и неуживчивый цветок в доме, тоже ничего в виду не имела.

Этим прекрасным осенним утром думаю о том, что некоторые диктаторы отличаются поразительной скромностью. Сапармурат Ниязов переименовал январь в Туркменбаши. Жан-Бедель Бокасса короновался императором Центральноафриканской империи, а Иди Амин провозгласил себя Властелином всех зверей земных и рыб морских и Покорителем Британской империи в Африке вообще и в Уганде в частности. Но даже в этой компании доминиканский диктатор Рафаэль Трухильо стоял особняком. В 1938 году Трухильо великодушно отказался идти на очередной срок и объявил, что отныне будет служить стране скромным военным. Управлять государством он, разумеется, продолжил — просто пересадил в президентское кресло марионетку. За собой простой военный сохранил звания Генералиссимуса, Благодетеля Отечества, Отца Нового Отечества, Восстановителя финансовой независимости, Основателя и Верховного вождя Доминиканской партии, а также Первого журналиста Республики. Скромность генералиссимуса распространялась и на географию. Столицу Санто-Доминго переименовали в Сьюдад-Трухильо, высочайшую гору — в пик Трухильо. Его имя получили провинция, мосты, школы и главный доминиканский стадион. В официальных документах 1944 год обозначался не иначе как «четырнадцатый год эры Трухильо». День рождения диктатора возвели в разряд государственных праздников. Четверть века его пребывания у власти отметили с особым размахом: весь 1955-й объявили «Годом Благодетеля Отечества», приурочив к нему «Ярмарку мира и братства свободного мира». Демонстрировать любовь к Благодетелю полагалось ежедневно. Портреты Трухильо висели везде — от госучреждений до частных домов — рядом с табличками «Только Трухильо исцеляет нас» и «Бог и Трухильо». В столице один из таких лозунгов предусмотрительно подсветили неоном, чтобы граждане не забывали о Благодетеле даже ночью. Не обошлась без Трухильо и государственная лотерея. Над входом висел призыв: «Покупайте билет — Трухильо навсегда». В зале розыгрышей разместили одиннадцать фотографий диктатора и огромный портрет с его именем в неоновой раме. Там же красовалась назидательная фреска. На одной половине человек, отказавшийся от билетов, сидел в жалком шалаше. На другой — сознательный игрок стоял у своего поместья в окружении автопарка, породистых лошадей и слуг. Очень, конечно, ненавязчивый способ объяснить, что каждый сам кузнец своего счастья. Особенно если регулярно покупает билеты государственной лотереи. В 1944 году The New Yorker писал, что слухи о скором переименовании всей Доминиканской Республики совершенно беспочвенны: одна мысль об этом причиняла скромному генералиссимусу невыносимые страдания. Надо отдать должное: страну в честь себя Трухильо действительно не назвал. Человек все-таки знал меру.

Ага. А потом: «Прошу прощения, в прошлый раз я допустил ошибку. Давайте я проеду еще раз и все исправлю». // снова переезжает пятерых //

Я иногда читаю на Лайвлибе и в экс-Букмейте отзывы на книги современных авторов — чаще женщин. И почти всегда там находится человек, который интересуется: кто вообще сказал Х, что она писательница? Базово в России до сих пор принято считать, что книги могут писать только Гении, чьи Умные Мысли достойны быть увековечены. Предполагается, что для этого нужно получить разрешение сверху. Чтобы кто-то пришел и сказал будущему автору: ты — Писатель. В ином случае нужно доказать, что ты достоин написать Книгу и достоин называться писателем. Как и кому доказывать — неясно, но без этого любой успех спишут на агрессивный маркетинг, а автора объявят самозванцем. Особенно сильно достанется тем, кто пришел в литературу из других сфер. Зачем? Почему? Тварь ли я дрожащая или право имею? Ни разу не видела, чтобы условные американцы писали на Гудридз: «Эта девчонка возомнила себя писательницей!!!» Мне кажется, у них вообще нет концепции ценза на вход. По моим наблюдениям, американцы чаще ругают книгу за то, какой она получилась: невнятный сюжет, картонные персонажи, неправдоподобные диалоги, «на сороковой странице я вырубился», «видел ли этот кошмар редактор». Тут все понятно: человек прочитал, ему не понравилось, и теперь он бесится. Но бесится из-за качества текста, а не из-за самого факта его существования. Текст при этом может быть плохим, автор — бесталанным, но сам факт, что человек сел и что-то написал, не воспринимается как дерзость. Хочешь быть писателем? Круто, пиши.

В секретном чатике зашла речь о языковых ляпах. Подруга припомнила, как я однажды покупала в аптеке ректальные свечи и вместо rectal suppositories без тени сомнения попросила продать мне rectal candles. Осознание накрыло ближе к полуночи. Лежу я в темноте, проматываю день в голове и представляю, какой романтический канделябр нарисовало воображение бедного фармацевта. Надо ли говорить, насколько мне стало стыдно. Впрочем, корни конфуза кроются в глубоком детстве. Мне лет пять, из холодильника достают «Виферон», и я впадаю в истерику при виде упаковки — свеча же! Сейчас достанут зажигалку, и мне кирдык. Родители до сих пор вспоминают, как я рыдала в три ручья и сквозь сопли умоляла: «Мама, только не поджигай!»

В лютом восторге от «Проклятой земли». Хоррор о строительстве глэмпинга в тверской глуши оказался совсем не тем, чем кажется. Бодрая история о дауншифтинге и трудностях малого бизнеса обернулась исследованием феноменальной способности человека до последнего игнорировать зло у себя под носом, а когда не замечать его уже невозможно — упрямо к нему приспосабливаться. Света Тюльбашева однозначно написала одну из лучших книг года. Молодая семья — Аня, Леша и маленький Лев — приезжает в почти заброшенную деревню Асташово, чтобы открыть там глэмпинг. И пока они перестраивают старый дом, голыми руками вбивают в проклятую землю сваи для будущих шатров, параллельно участвуя в код-ревью по зуму, в заброшенной усадьбе Астафьевых, что неподалеку, просыпается черт знает что. В начале XX века дети графской семьи один за другим умерли при неясных обстоятельствах, а затем исчезли и остальные обитатели дома. Теперь руины привлекают любителей паранормального: они приезжают по ночам, перелезают через забор и снимают влоги о проклятии, призраках и якобы убитой здесь ведьме. Маленький Лев находит себе новую подружку — криповую девочку в платье принцессы, а Аня и Леша пытаются заручиться поддержкой не вполне вменяемых соседей и таки открыть несчастный глэмпинг. Автор строит повествование на двойном контрасте. С одной стороны — лихорадочный, ультрасовременный ритм жизни героев, в котором легко узнать себя. С другой — липкое, древнее, непроглядное зло, затаившееся в туманных тверских лесах и руинах дворянского гнезда. Из столкновения этих, казалось бы, несовместимых вещей, жанровый хоррор довольно быстро вырастает во вполне себе серьезную социальную драму и полигон для исследования конфликтов между своими и чужими, рациональным и мистическим, желанием уехать и невозможностью сбежать. Роман полифоничен. Короткие главы, письма из прошлого, дневники и посты на «Паранормальной России» (любопытно, подскочил ли трафик у реального подобного сайта?) постоянно меняют угол и дальность обзора. Читатель почти всегда знает чуть больше героев — и все же недостаточно, чтобы понять, что произойдет дальше. При этом полифония не размыкает повествование, а парадоксальным образом делает его герметичнее. Действие замкнуто между деревней, полем, лесом, рекой и усадьбой. Внешний мир существует где-то за трассой, но постепенно перестает казаться доступным. Даже письма, дневники и вставки с форумов паранормальщиков не расширяют пространство, а еще плотнее его запечатывают. Сколько бы людей ни пытались объяснить случившееся, все дороги будут вести в Асташово. «Проклятая земля» устроена заметно сложнее «Леса». Обычно во время чтения я автоматически разбираю текст на запчасти: отмечаю, как он работает и за счет чего удерживает внимание. Здесь же некоторые механизмы оказались настолько тонкими, что я почувствовала их действие, но так и не смогла понять, как именно они устроены. Вау! #чтопочитать

В этом году Подписным изданиям исполняется сто лет. У меня с ними связана важная история. Я не раз слышала, что для многих «местом-якорем» становится Макдоналдс. В какой бы точке мира ты ни оказался, заходишь внутрь, а там все знакомо и понятно. Плюс-минус одинаковое меню, одинаковые запахи, одинаковое устройство пространства. В этой предсказуемости и кроется суперсила Мака: на короткое время он способен подарить ощущение дома там, где у тебя нет ничего своего. Сколько себя помню, у меня так было с Подписными. Каждый раз, переступая их порог, я ловила себя на мысли: «Ну все, я дома». Если в Петербурге накрывала тоска, я шла в Подписные, брала какао с зефирками в «Знакомьтесь, Джо», а позже — кофе в «Подписных булочках» наверху. Садилась у окна и наблюдала за городом. Чуть больше двух лет назад я снова сидела у панорамного окна на первом этаже, пила кофе и вспоминала, как еще школьницей точно так же устраивалась здесь с чашкой. В этот момент в зал вошел мужчина с огромным кудрявым эрдельтерьером. Хозяин принялся неторопливо изучать полки, а пес невозмутимо ждал, шаг в шаг следуя за ним. Помню, я тут же принялась записывать мужу восторженные кружочки, мол, смотри, какое чудо! Какая невероятная собака! Чуть позже, когда мужчина сел за соседний столик, пес подошел ко мне, повилял хвостом и со всей дури облизнул мне лицо. Это стало последним аргументом в пользу собственного эрдельтерьера. Мы как раз думали о собаке и выбирали между вельштерьером, эрделем и фоксом — а тут один из кандидатов сам подошел сообщить, что обсуждение окончено. Берите эрделя, и все тут. Предоплату за только что родившегося Кузю я вносила там же, в Подписных. Выходит, магазин повлиял не только на то, что я читаю, но и на то, кто теперь преданно встречает меня дома. И этой счастливой истории никогда бы не случилось, если бы не книжный на Литейном. Свой вековой юбилей Подписные отметят грандиозным фестивалем Книжный сад, который пройдет с 4 по 6 сентября. Если бы я сейчас была в Петербурге, то, роняя тапки, побежала бы туда к самому открытию. Послушала бы Михаила Иванова, Алену Долецкую, Марину Степнову и Ольгу Птицеву, сходила бы на дискуссию о том, как за сто лет изменились книжный дизайн и иллюстрация, поучаствовала бы в книгодейтинге, наелась знаменитых булок и затарилась юбилейной сувениркой. Но прежде всего — просто поздравила бы любимейший магазин, который в буквальном смысле рос вместе со мной. Безумно жаль, что я не смогу прилететь в Петербург в эти даты. Сходите на фестиваль за меня, пожалуйста. И передайте Подписным, как сильно я их люблю.

Лето обладает неприятным свойством заканчиваться ровно в тот момент, когда к нему только-только успеваешь привыкнуть. Но у нас есть еще несколько часов, поэтому предлагаю потратить их на самое приятное и вспомнить то хорошее, что произошло за последние три месяца. И похвастаться этим! Может вы съездили на лучшую в жизни рыбалку? Прочитали книгу, ради которой добровольно не спали до трех ночи? Взошли на Эверест? Освоили навык, который еще в мае казался совершенно недоступным? Сделали что-то, на что долго не решались? Выиграли в лотерею? Научились выбирать реально сладкий арбуз без привлечения старших родственников? Хочу почитать коллективный best of. Хвастайтесь, делитесь, присылайте фотографии и ни в чем себе не отказывайте.