Библиотека - рассказы и книги

Франц Кафка. В исправительной колонии На далёкой колонии стоит загадочная машина, созданная для исполнения приговоров. Офицер верит в её справедливость, путешественник сомневается, а заключённый ждёт своей участи. Но когда механизм запускается, становится ясно: сама система готова пожрать своих служителей… Это история о фанатизме, жестокости и том, как машина власти может обернуться против тех, кто ей служит. Ссылка скрыта Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы

#Сборник за ноябрь 2025 Подписываемся на папку культурных каналов: Ссылка скрыта Алексей Толстой. Собака 🔥29 🥈 Синклер Льюис. Привидение 🔥107 Шервуд Андерсон. Руки 🔥71 Лорд Дансени. Как Нут околдовал бы гнолов 🔥52 Филип К. Дик. О том, как у скванков пучились глазки 🔥58 🥉 Рэй Брэдбери. Все лето в один день 🔥80 Габриэль Гарсиа Маркес. Очень старый человек с огромными крыльями 🔥48 Лиам О'Флаэрти. Снайпер 🔥49 Хорхе Луис Борхес. Два царя и два лабиринта 🔥31 🥇 Тэффи. Ке фер? 🔥121

Альфонс Доде Последний урок Это трогательная и патриотичная история, действие которой происходит в Эльзасе во время франко-прусской войны. Перевод Н. Касаткиной В то утро я сильно опоздал в школу и очень боялся выговора, тем более что мосье Амель собирался спрашивать у нас причастия, а я не знал ни полслова. На миг мне пришла мысль пропустить урок и побегать на воле. Погода стояла такая тёплая, такая ясная... Слышно было, как на опушке леса свистят дрозды и как на Рипперском лугу, за лесопильней, пруссаки занимаются строевым учением. Это привлекало меня куда больше, чем правила причастий, но я всё же устоял и поспешил в школу. Пробегая мимо мэрии, я заметил, что народ толпится у доски с объявлениями. За последние два года оттуда к нам шли все дурные вести — проигранные сражения, реквизиции, приказы коменданта; на ходу я подумал: «Что там ещё за новости?» Я бежал изо всех сил, и кузнец Вахтер, который читал объявление вместе со своим учеником, крикнул мне вслед: — Не торопись так, малыш! Всё равно поспеешь к началу! Я решил, что он смеётся надо мной, и, запыхавшись, вбежал в школьный дворик. Обычно в начале урока стоял гам, слышный даже на улице: хлопали крышки парт, все хором твердили урок, затыкая уши, чтобы лучше выучить, а учитель стучал по столу своей линейкой: «Тише! Тише!» Я рассчитывал пробраться на своё место шумиху, но на этот раз в классе было тихо, как в воскресное утро. Через открытое окно я увидел, что мои товарищи уже сидят по местам, а мосье Амель шагает взад и вперёд со своей страшной железной линейкой под мышкой. Пришлось отворить дверь и войти посреди этой тишины. Можете себе представить, как я покраснел и как перепугался! Но ничего не случилось. Мосье Амель посмотрел на меня без гнева и сказал очень ласково: — Садись скорее на место, Франц. Мы хотели начать без тебя. Я перешагнул через скамью и сразу сел за свою парту. Только тогда, немного оправившись от страха, я заметил, что на учителе его красивый зелёный сюртук, гофрированная манишка и чёрная шёлковая вышитая шапочка, — так он одевался только в дни раздачи наград или инспекторских смотров. Кроме того, весь класс казался мне каким-то необычным и торжественным. Но больше всего я удивился, увидев, что на скамьях в конце класса, обычно пустых, сидят тихо, как и мы, деревенские жители: старик Хаузер с треуголкой на коленях, бывший мэр, бывший почтальон и другие. У всех был грустный вид. У Хаузера был с собой старый, потрёпанный букварь; он раскрыл его на коленях и положил поверх свои большие очки. Пока я удивлялся всему этому, мосье Амель поднялся на кафедру и тем же мягким и серьёзным голосом, каким он встретил меня, сказал нам: — Дети мои, я в последний раз провожу с вами урок. Из Берлина пришёл приказ преподавать в школах Эльзаса и Лотарингии только немецкий язык. Завтра приедет новый учитель. Сегодня у нас последний урок французского языка. Прошу вас быть очень внимательными. Эти слова меня ошеломили. Вот оно что! Так вот какое объявление вывесили они у мэрии! Мой последний урок французского!.. А я-то едва умею писать! Значит, я так никогда и не выучусь? Значит, так и останусь неучем? Как я жалел теперь о потерянном времени, об уроках, которые я пропустил, чтобы разорять птичьи гнёзда или кататься на льду на Сааре! Мои книги, которые только что казались мне такими скучными, такими тяжёлыми, — грамматика, священная история, — теперь были мне как старые друзья, с которыми больно расставаться. А мосье Амель! При мысли, что он уезжает, что я его больше не увижу, забылись и наказания, и удары линейкой. Бедняга! Он надел свой парадный воскресный костюм в честь этого последнего урока; теперь я понял, зачем пришли и уселись на задних скамьях наши деревенские старики. Этим они как бы выражали сожаление, что не ходили чаще в школу. Этим они благодарили нашего учителя за сорок лет верной службы и отдавали последний долг родине, которая уходила от них.

Я размышлял об этом, когда услышал своё имя. Настал мой черёд отвечать. Чего бы я не дал, чтобы громко и чётко, без единой запинки, прочесть это трудное правило о причастиях! Но я спутался на первых же словах и стоял, переминаясь с ноги на ногу, не смея поднять глаза; сердце у меня сжималось. Я слышал, как мосье Амель говорил мне: — Я не буду тебя бранить, Франц, ты и так достаточно наказан. Вот как оно выходит. Каждый день мы говорим себе: «Э, у меня ещё много времени. Выучу завтра». И вот видишь, что случилось... Ах, в этом наша большая беда, эльзасцы: мы всегда откладываем учение на завтра. Теперь эти люди имеют право сказать нам: «Как же так? Вы называете себя французами, а не умеете ни говорить, ни писать на родном языке?» Но не один ты виноват, бедный мой Франц. Мы все виноваты. Ваши родители не особенно заботились о том, чтобы вы учились. Они охотнее посылали вас работать в поле или на прядильню, чтобы заработать лишних несколько су. А я сам? Разве мне не в чем упрекнуть себя? Разве я не заставлял вас поливать мой сад вместо того, чтобы заниматься? А когда я хотел пойти ловить форель, разве я стеснялся отпускать вас по домам? И, переходя от одного к другому, мосье Амель заговорил о французском языке; он говорил, что это самый прекрасный язык в мире, самый ясный, самый прочный, что мы должны сохранить его у себя и никогда не забывать, потому что, когда народ попадает в рабство, то, пока он владеет своим языком, у него как бы есть ключ от темницы... Потом он взял грамматику и стал читать нам урок. Я удивлялся, как хорошо я понимаю. Всё, что он говорил, казалось мне таким лёгким, лёгким! Я думаю также, что я никогда ещё не слушал так внимательно, а он никогда не объяснял с таким терпением. Казалось, перед уходом этот бедный человек хотел передать нам всё, что знал, вложить все свои знания в наши головы одним ударом. За уроком последовало письмо. На этот день мосье Амель приготовил нам совсем новые прописи; на них было написано красивым круглым почерком: «Франция, Эльзас, Франция, Эльзас». Эти прописи, развешанные на прутах наших парт, были похожи на маленькие флаги, реющие по всему классу. Надо было видеть, как все старались и какая стояла тишина! Слышен был только скрип перьев по бумаге. Один раз влетели майские жуки, но никто не обратил на них внимания, даже самые маленькие, которые изо всех сил старательно выводили палочки, словно и эти палочки были французскими. На крыше школы ворковали голуби, и я подумал, слушая их: «Может быть, их тоже заставят ворковать по-немецки?» Время от времени, отрываясь от письма, я смотрел на мосье Амеля; он сидел неподвижно и разглядывал всё вокруг, словно хотел унести в своём взгляде весь свой маленький школьный мир. Подумать только! Сорок лет он сидел на этом самом месте, напротив своего класса, и всё было так же, как сейчас. Только парты и скамьи отполировались от долгого употребления, ореховые деревья во дворе выросли, а хмель, который он посадил сам, теперь овивал окна до самой крыши. Как, должно быть, разрывалось сердце этого бедняги при мысли, что надо расстаться со всем этим, когда он слышал, как его сестра ходит в комнате наверху, укладывая сундуки! Ведь завтра они должны уехать, покинуть страну навсегда. Однако у него хватило мужества довести занятия до конца. После письма у нас была история. Потом малыши пели хором: БА, БЕ, БИ, БО, БУ. Там, на последних партах, старик Хаузер надел очки и, держа букварь обеими руками, громко диктовал им слоги. Видно было, как он старается; голос его дрожал от волнения, и слушать его было так смешно, что нам всем хотелось и смеяться, и плакать. Да, я запомнил этот последний урок на всю жизнь...

Вдруг церковные часы пробили двенадцать. Потом — «Ангелус». И в ту же минуту под нашими окнами раздались звуки труб пруссаков, возвращавшихся с учения. Мосье Амель поднялся со своего места, совсем бледный. Никогда он не казался мне таким высоким. — Друзья мои, — сказал он, — друзья мои... я... я... Но что-то задушило его. Он не мог договорить. Тогда он повернулся к доске, взял кусок мела и, нажимая изо всех сил, написал крупными буквами: «DA ЗДРАВСТВУЕТ ФРАНЦИЯ!» Потом он остановился и прислонился головой к стене и, не говоря ни слова, знаком показал нам: «Всё кончено... идите». Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы

Рэй Брэдбери Улыбка На главной площади очередь стала выстраиваться еще в пять часов утра, когда за окутанными туманом полями еще только пели петухи. Вокруг виднелись дымящиеся груды щебня. Временами земля вздрагивала — это где-то очень далеко, за тысячи миль, взрывались ракеты. Мальчик стоял в очереди сразу за двумя мужчинами, которые громко разговаривали между собой. В холодном утреннем воздухе пар от их дыхания сбивался в белые клубы. Топчась на месте, чтобы согреться, они размахивали руками. — Все-таки, Григсби, зачем мы здесь собрались? — спросил мальчик. — Неужели только чтобы… — Да, Том, именно для этого, — ответил Григсби. — Чтобы плюнуть. Мальчик посмотрел на мужчину, потом на оцепление из четырех полицейских, стоявших у натянутого поперек площади толстого каната. Они следили, чтобы никто не переступил черту раньше времени. — А правда, Григсби, говорят, она улыбается? — спросил Том. — Говорят, улыбается, — ответил Григсби. — И с чего только, я не пойму, такая ненависть? — спросил третий в очереди. — Ну, ладно, праздники, это я понимаю. Том, сколько нам нынче стукнуло? Две тысячи шестьдесят первый? — Верно, — сказал Григсби. — Праздники — это дело. Все мы любим праздники. Взять хоть тот, когда мы в прошлом году жгли книги на площади. Или когда громили завод, где еще остались целые машины. Но тут-то что? Картина. Нарисованная красками на холсте. Черт, я этого не понимаю. — Э, Том, — сказал Григсби, сплюнув. — Тут дело в ненависти. Ненависти ко всему Прошлому. Ответь-ка мне, как мы дошли до такого состояния? Города — груды развалин, дороги от бомбежек — словно пила, поля по ночам светятся, радиоактивные… Владельцы Прошлого, вот кто нагадил. Вот мы и ненавидим их. — Да, сэр, — сказал Том. — И вообще, — продолжал Григсби, — говорят, она ненастоящая. Копию подсунули. — Нет, — сказал Том. — Настоящая. Я слышал, как чиновник говорил. Очередь медленно двигалась. Солнце поднималось все выше, согревая холодный воздух. — А я вот думаю, — сказал вдруг человек, стоявший за Григсби, — может, когда-нибудь придет человек с душой. Человек, который знает, как все исправить. Подлатает цивилизацию. Вспомнит, как все было раньше, но не станет повторять ошибок. Человек с душой. — Не будет такого, — сказал Григсби. — Слишком много времени прошло. Наконец они приблизились к ограждению. — Эй, не толкаться! — крикнул полицейский. — По одному! Плюнул — и отходи! Том замер. Он смотрел на картину. Она стояла на подставке, за веревочным ограждением. Четыре полицейских с дубинками охраняли ее. Женщина на картине улыбалась. Она смотрела на Тома, и ее улыбка была такой мягкой, такой нежной, такой грустной, что у Тома перехватило дыхание. Она была прекрасна. — Ну, давай! — толкнул его Григсби. Том стоял как вкопанный. — Плюй же! — зашипел Григсби. У Тома пересохло во рту. — Я… я не могу, — прошептал он. — Что?! — рявкнул полицейский. — А ну, давай, парень, не задерживай очередь! — Не могу! — крикнул Том. — Она красивая! Толпа зашумела. — Красивая? — переспросил Григсби. — Ты что, спятил? Но тут вперед вышел верховой глашатай и объявил: — Внимание! Внимание! Согласно решению властей, сегодня в полдень картина передается в руки народа! Для окончательного уничтожения! Вы можете делать с ней все, что хотите! Рвите, ломайте, жгите! Толпа взревела. Люди смяли веревочное ограждение. Полицейские разбежались. Толпа, как огромная волна, хлынула к картине. Тома швырнуло вперед. Он видел, как люди рвали холст, ломали раму, топтали куски ногами. Он видел, как старухи жевали куски холста, как мужчины раздирали картину на мелкие лоскутки. Это был хаос. Это было безумие. Том почувствовал, как его прижали к самой картине. Кто-то толкнул его, и он упал прямо на растерзанный холст. Его рука коснулась чего-то теплого, живого. Он судорожно сжал пальцы, вырвал кусок и прижал его к груди. — Эй, ты! — крикнул кто-то. Том вскочил и бросился бежать. Он бежал, не разбирая дороги, сжимая в руке свое сокровище. Он бежал прочь из города, прочь от этой толпы, прочь от этого безумия.

Он бежал до тех пор, пока не добрался до старой, разрушенной фермы, где жила его семья. Было уже темно. Он тихо пробрался в дом и лег на свою подстилку в углу. — Том? — спросил отец в темноте. — Ты где был? — В городе, сэр. — Ну как, плюнул? — Да, сэр. — Хорошо. Спи. Том лежал тихо, слушая дыхание спящих. Вокруг была тишина разрушенного мира. Когда луна поднялась высоко и ее свет упал через дыру в крыше прямо на его руку, он медленно, очень медленно разжал пальцы. Он разгладил на ладони маленький кусочек холста. Все было кончено. Мир спал. А на ладони у Тома, освещенная лунным светом, лежала Улыбка. Он смотрел на нее, и слезы текли по его щекам. Он не знал, почему он плачет. Он знал только, что эта Улыбка теперь с ним. Навсегда. И, может быть, когда-нибудь, когда он вырастет… Он спрятал кусочек холста под рубашку, ближе к сердцу, и закрыл глаза. Улыбка была там, в темноте. Добрая, ласковая, вечная. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы

Вольфганг Борхерт Хлеб Предлагаю вам рассказ немецкого писателя. Это короткая, лаконичная, но потрясающе сильная история о послевоенном голоде и человечности. Перевод Н. Бунина Вдруг она проснулась. Было половина третьего. Она подумала, что в кухне стукнул стул. Она прислушалась. Было тихо. Слишком тихо. И когда она провела рукой рядом с собой, она обнаружила, что место пусто. Подушка была пуста. Она заметила это по тому, как дышалось: дыхание мужа не нарушало тишины. Она встала и побрела в кухню. В кухне они встретились. Часы показывали половину третьего. На кухонном столе она увидела тарелку с хлебом. Нож лежал рядом с тарелкой. А на скатерти были хлебные крошки. Когда она вечером стелила скатерть, крошек не было. Он почувствовал её взгляд и опустил голову. — Я думал, тут что-то есть, — сказал он и посмотрел по сторонам. — Я что-то услышал. — И я, — ответила она. — Я тоже что-то услышала. — Наверное, это было на улице, — сказал он. — Да, наверно, на улице. Иди спать. Холодно. Он завернул хлеб в скатерть. — Да, холодно, — сказал он. — Иди ложись. Они стояли друг против друга в ночных рубашках. — Это, наверно, было на улице, — сказал он. — Идём. — Да, идём, — ответила она. Они на цыпочках вернулись в спальню. Он с шумом сбросил туфли и лёг в постель. — Спокойной ночи, — прошептал он. — Спокойной ночи. Она слышала, как он жуёт. Он жевал медленно и осторожно, стараясь не шуметь. Она лежала тихо и притворялась, что спит. Но она знала, что он ест хлеб. Хлеб, которого им так не хватало. Он жевал долго. Потом стало тихо. На следующий вечер, когда он вернулся с работы, она нарезала хлеб. Она положила ему четыре куска, а себе только два. — Ты ешь, — сказала она. — Я что-то не хочу. Я сегодня плохо ела в обед. Она отдвинула свою тарелку с хлебом к нему. — Ешь, — сказала она. — Тебе нужно силы беречь. Он низко наклонился над своей тарелкой. Он не смотрел на неё. Ему было стыдно. — Ты же не можешь есть только два куска, — сказал он тихо. — Ешь, — повторила она. — Мне совсем не хочется. Она подошла к выключателю и щелкнула кнопкой. — Я выключу свет, — сказала она. — Глаза болят. В темноте она села за стол. — Ешь, — сказала она снова. И в темноте она слышала, как он ест. Она слышала, как он жуёт хлеб, который она отдала ему. И она плакала. Тихо, беззвучно, чтобы он не услышал. Она плакала не из-за хлеба. Она плакала из-за того, что они дошли до этого. До того, что он должен был красть хлеб по ночам, а она должна была делать вид, что ничего не замечает. Но ещё она плакала от любви. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы

Даниил Хармс Вывалившаяся старуха Предлагаю вам миниатюру мастера абсурда **Даниила Хармса**. Это одна из самых известных зарисовок из его цикла «Случаи». Одна старуха из любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась. Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но из-за чрезмерного любопытства тоже вывалилась, упала и разбилась. Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая. Когда вывалилась шестая старуха, мне это надоело, я пошёл на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы