Letters to the drawer - soulful literature

"Предъявляя свой паспорт там, где это требовалось, я очень часто замечал некую озабоченность в лице милиционера, когда он читал "Плятт Ростислав Янович, русский" и затем пристально вглядывался в меня. Это продолжалось до той поры, когда меня стали узнавать по фильмам. А из-за "Яновича" многие считали меня прибалтом. На самом деле мой отец, Иван Иосифович Плят, был поляк, правда сильно обрусевший. Во всяком случае, польской речи я дома не слышал. По профессии он был юристом. Невзирая на русское имя отца, все родные и близкие звали его Ясик, от польского Ян. А мать моя, Зинаида Ивановна Закаменная, была, как тогда говорили, "хохлушка", из Полтавы. Жили они с отцом очень дружно, хотя кто-то говорил, что союз поляка и украинки - гремучая смесь, вспоминая историю войн между этими народами. Мне рассказывали, что у моей колыбели сходились две бабки - Жозефина Феликсовна, мать отца, и Александра Лукинична, мамина мать, - и начиналась тихая битва. Одна следила, чтобы дитя не усвоило ничего из хохлацкой речи, другая, наоборот, охраняла слух ребенка от всяческих полонизмов. Успеха добились обе: когда я вырос, выяснилось, что я не знаю ни одного языка, кроме русского". ✍️ Ростислав Янович Плятт 📚 Письма в стол – Поддержите подпиской

Да, я старею, ну и что?.. Мы все стареем понемногу: Стареет шляпа и пальто, стареет дом наш и дорога... стареет мебель, зеркала, ружьё стареет, фильм и пьеса... Стареет лодка без весла, И даже прочное железо... На свете всё имеет срок... И я старею, к сожаленью... мы все проходим сей урок из поколенья в поколенье... И к вам, когда-нибудь...потом... Придут старения года: Проблемы будут с крепким сном... И вкусной не всегда еда... Нам молодость дана на час... А старость - до последней вехи... Зависит только лишь от нас, Что остаётся в Человеке !.. ✍️Жорж Дмитриев 📚 Письма в стол – Поддержите подпиской

Я всегда маму помню только в трудах, только в работе. Она кроткая у меня была. Осталась вдовой в сорок лет, папка умер в сорок восемь. Фронтовик был, у него внутри "гулял" крошечный осколок. Который и спровоцировал кровоизлияние в мозг. Война его добила через двадцать лет после победы. После его смерти мама сразу поседела. Ушла вся в работу и в нас, в детей. А работа была тяжелая - в лесу живицу из сосны добывали. Я часто летние каникулы с мамой в лесу проводила, помогала ей. Помню, старшеклассницей была, как-то уморились мы с ней, сидим, отдыхаем, я ей говорю: "Мама, я хочу тебе монологи почитать..." Читала ей что-то из ролей Нонны Мордюковой и монолог Людмилы Чурсиной из фильма "Виринея". Спрашиваю ее: "Мам, а из меня получилась бы артистка?" - "Конечно, доча, обязательно!" - в лесу говорила мне моя мамочка. Она мне такую уверенность, такие крылья дала. Словами не передать! Мама застала меня артисткой. Она перекидывала моих героинь на меня, могла спросить: "Доча, что же он тебя на сцене так стукнул-то?!" "Мам, это все специально так сделано", - отвечала я ей. А по глазам видела, что она все равно за меня переживет. Я для нее была доча, а не артистка. И в кино она за меня переживала страшно, картину "Холодное лето пятьдесят третьего..." смотрела и рыдала. С мамой ушло очень многое! Жаловаться, плакаться некому. И посоветоваться не с кем. Никто тебя так не пожалеет и не поймет, как мама. Никто и никогда! ✍️ Нина Усатова 📚 Письма в стол – Поддержите подпиской

Мнe не жалко погибших немeцких солдат, Что хотели с землёю сравнять Сталинград, Этих Гансов и Фрицев, лежащих в мoгиле, Потому что они мoю землю бомбили. Мне не жалко лоснящихся, наглых и потных, Опьянeвших от крови безмозглых животных. И за хворост, что брoшен был в пламя пожара, Их настигла вполне справедливая кара. Предо мной на столе - желтизна фотографий, Где смеются довольные асы Люфтваффе. Это те, кто, нарушив святые законы, Санитарные подло бомбил эшелоны. Наши школы, больницы, дома, магазины С их нелёгкой руки превратились в руины, А на то, что дышало, любило, мечтало, Были сброшены адские тонны металла. Мне румын, итальянцев и венгров не жалко! И плевать – было холодно им или жарко! Все они в мою горькую землю зарыты, Потому что убийцы должны быть убиты. Я нарочно взвалил эту память на плечи, Чтоб вовек не дымили в Освенциме печи. Чтоб никто не познал, что такое – блокада, Голод, холод и лютая ночь Ленинграда. Кто-то будет доказывать мне со слезами: - Мы – солдаты Германии! Нам приказали! Вот и фото детишек, и крестик на теле. Мы в России нечаянно! Мы не хотели! Пусть они будут клясться, больны и плешивы. Только я им не верю! Их слёзы фальшивы! Их потомки забудут войны «ароматы» И с готовностью в руки возьмут автоматы. Нам, увы, не вернуть наших жертв миллионы. Перед нами незримо проходят колонны. От начала войны до Девятого Мая В наши души стучит эта бездна немая. Не осталось живого, поистине, места От Мурманска до Крыма, от Волги до Бреста. На полях, где гуляли незваные гости, До сих пор мы находим солдатские кости. Между нами и Западом пропасть бездонна. Но Россия не мстит никогда побеждённым. Не тревожьте вы Имя Господнее всуе! С мертвецами наш гордый народ не воюет. Мне не жалко погибших немецких солдат. Их порочные души отправились в ад. Не зовите меня в Бундестаг! Не поеду! И не буду прощенья просить за Победу! Константин Фролов-Крымский

Я проснулся серым утром. Комната была залита ровным желтым светом, будто от керосиновой лампы. Свет шел снизу, из окна, и ярче всего освещал бревенчатый потолок. Странный свет – неяркий и неподвижный – был непохож на солнечный. Это светили осенние листья. За ветреную и долгую ночь сад сбросил сухую листву, она лежала шумными грудами на земле и распространяла тусклое сияние. От этого сияния лица людей казались загорелыми, а страницы книг на столе как будто покрылись слоем воска. Так началась осень. Для меня она пришла сразу в это утро. До тех пор я ее почти не замечал: в саду еще не было запаха прелой листвы, вода в озерах не зеленела, и жгучий иней еще не лежал по утрам на дощатой крыше. Осень пришла внезапно. Так приходит ощущение счастья от самых незаметных вещей – от далекого пароходного гудка на Оке или от случайной улыбки. Осень пришла врасплох и завладела землей – садами и реками, лесами и воздухом, полями и птицами. Все сразу стало осенним. В саду суетились синицы. Крик их был похож на звон разбитого стекла. Они висели вниз головами на ветках и заглядывали в окно из-под листьев клена. Каждое утро в саду, как на острове, собирались перелетные птицы. Под свист, клекот и карканье в ветвях поднималась суматоха. Только днем в саду было тихо: беспокойные птицы улетали на юг. Начался листопад. Листья падали дни и ночи. Они то косо летели по ветру, то отвесно ложились в сырую траву. Леса моросили дождем облетавшей листвы. Этот дождь шел неделями. Только к концу сентября перелески обнажились, и сквозь чащу деревьев стала видна синяя даль сжатых полей. Тогда же старик Прохор, рыболов и корзинщик (в Солотче почти все старики делаются с возрастом корзинщиками), рассказал мне сказку об осени. До тех пор я эту сказку никогда не слышал,– должно быть, Прохор ее выдумал сам. – Ты гляди кругом,– говорил мне Прохор, ковыряя шилом лапоть,– ты присматривайся, милый человек, чем каждая птица или, скажем, иная какая живность дышит. Гляди, объясняй. А то скажут: зря учился. К примеру, лист осенью слетает, а людям невдомек, что человек в этом деле – главный ответчик. Человек, скажем, выдумал порох. Враг его разорви вместе с тем порохом!Сам я тоже порохом баловался. В давние времена сковали деревенские кузнецы первое ружьишко, набили порохом, и попало то ружьишко дураку. Шел дурак лесом и увидел, как иволги летят под небесами, летят желтые веселые птицы и пересвистываются, зазывают гостей. Дурак ударил по ним из обоих стволов – и полетел золотой пух на землю, упал на леса, и леса посохли, пожухли и в одночасье опали. А иные листья, куда попала птичья кровь, покраснели и тоже осыпались. Небось видел в лесу – есть лист желтый и есть лист красный. До того времени вся птица зимовала у нас. Даже журавль и тот никуда не подавался. А леса и лето и зиму стояли в листьях, цветах и грибах. И снега на было. Не было зимы, говорю. Не было! Да на кой она ляд сдалась нам, зимa, скажи на милость?!Какой с нее интерес?Убил дурак первую птицу – и загрустила земля. Начались с той поры листопады, и мокрая осень, и листобойные ветры, и зимы. Константин Паустовский "Жёлтый свет"

Когда 1-го сентября 1952 года Игорь Кохановский вошёл в свой 8 «б», то увидел много «новеньких», вернее тех, кто раньше учился в этой школе, но в других, параллельных 7-х классах. В то время после «семилетки» поступали в техникумы, и в результате переформирования, уменьшения классов, среди «новеньких» появился и Владимир Высоцкий. Они с ним чем-то внешне были похожи, и по необъяснимой причине сразу же сели за одну парту. Так началась новая дружба, в которой они бок о бок шли по жизни и только в 1973 году стали расходиться в стороны. Литературой Игорь и Владимир увлеклись в 10-ом классе. От учительницы узнали о существовании Игоря Северянина, Николая Гумилёва, Саши Чёрного. У Велимира Хлебникова обоих потрясла строчка: «Русь, ты вся – поцелуй на морозе». Стали ходить в читальный зал Библиотеки им. В.И.Ленина, брать книги этих поэтов, что-то выписывать, заучивать. Вообще читальный зал Ленинки в те годы пользовался популярностью у старшеклассников Москвы ещё и потому, что был своеобразным местом встреч и знакомств. Многие впечатления от прочитанного легли позже, отразились в творчестве Владимира Высоцкого, к примеру гумилевский «изысканный жираф», стал прототипом песни «В жёлтой жаркой Африке». После школы Игорь Кохановский и Владимир Высоцкий поступили в один институт – Московский инженерно- строительный имени В.В.Куйбышева, но Владимир проучился в нём один семестр, до нового 1956 года ,и поступил в школу-студию МХАТ. Игорь и Владимир продолжали общение, а с осени 1961 года Владимир стал писать песни, а Игорь – с дипломом инженера-строителя всё время переходил с работы на работу, тихо ненавидя свою «инженерную стезю». Когда в очередной раз Игорь и Владимир встретились, то Владимир спел свои первые пять песен: «Татуировку», «Их было восемь», «Город уши заткнул и заснуть захотел», «Что же ты, зараза бровь себе подбрила», «Синие, зелёные, жёлтые, лиловые». Игорь Кохановский был страшно удивлён. Ведь до этого вроде бы ничего не предвещало подобного "взрыва творчества". Под впечатлением впервые услышанного, по белой зависти, Игорь Васильевич решил написать свою первую песню, чтоб она так понравилась Владимиру Высоцкому, как своя. В итоге за полчаса, глядя, как падают листья с клёнов, которые недавно ещё горели каким-то невероятным пламенем, Игорь Васильевич написал песню, которая у нас чуть ли не стала своеобразным гимном молодёжи 60-х годов прошлого столетия: Клёны выкрасили город Колдовским каким-то цветом. Это снова, это снова бабье лето, бабье лето. Что так быстро тают листья – ничего мне не понятно. Я ловлю, как эти листья, наши числа, наши даты. Только вот тревожно маме, что меня ночами нету, что опять меня обманет бабье лето, бабье лето. Я кружу напропалую с самой ветреной из женщин. Я давно искал такую – и не больше и не меньше. Я забыл когда был дома, спутал ночи и рассветы. Это омут, это омут – бабье лето, бабье лето. Владимир Высоцкий часто пел на концертах и в кругу друзей песню «Бабье лето», что было своего рода признанием песни с его стороны. А Клавдия Ивановна Шульженко при встрече и знакомстве с Игорем Кохановским сказала ему: «Игорь, Вы, наверное, знаете, что я много пела любовной лирики, но не помню, чтобы меня так задевали стихи, как Ваши»

"... Но я же не марсианин. Я дитя своей земли. Я должен, как и любое животное, испытывать восторг от существования. Испытывать счастье, если все хорошо. И бороться, если плохо. Но хандрить?! Когда даже насекомое, которому дано всего четыре часа жизни, ликует на солнце!" Михаил Михайлович Зощенко, "Перед восходом солнца".

**Спи, сынок, спокойно, спи, Пусть земля тебя хранит. Ты домой уже не встретишь Мамы тихий голос: «Жив…» Спи, сынок, и крепко спи, Отгремели все бои. Только ветер над окопом Шепчет имя мне твоё. Я смотрю в ночное небо — Там звезда одна горит. И мне кажется порою — Это ты со мной не спишь. Ты ушёл, сказав: «Вернусь я», Но война забрала слова. Мама ждала у порога, А пришла одна тишина. Спи, сынок, спокойно, крепко, Пусть тебе приснится дом. Где тебя ждала родная, Где ты снова был живым. И пока мне сердце бьётся, Я тебя не отпущу. Спи, мой мальчик, спи спокойно — Я тебя всегда люблю. Автор : Дмитрий Бутаков

Сержант Семен Васильевич Грецов Единственный солдат Великой Отечественной войны, которого наградили медалью «За отвагу» целых шесть раз. Его хотели комиссовать после контузии в бою и сильного обморожения ног, но он стал санинструктором 1214-го стрелкового полка 364-й стрелковой дивизии. Всю войну Семён Васильевич выносил раненых с поля боя и видимо родился под счастливой звездой ! ▪️Август 1943 Мгинская наступательная операция. За 6 дней боёв вынес 26 бойцов и командиров с личным оружием- первая медаль «За отвагу». ▪️Март 1944 Бой в деревне Рожанка: вынес с поля боя 18 раненых-вторая медаль ▪️Апрель 1944 Бои в Псковском районе: санитар вынес 19 бойцов и ещё в одном бою - доставил 6 раненых-третья медаль и звание "сержанта" ▪️Июнь 1944 Бой в нас.пункте Погостьице: Семён Грецов вынес с поля боя и оказал медпомощь 23 раненым солдатам и офицерам-четвёртая медаль 26 июня 1944 был ранен в бою и награждён медалью "За отвагу" ▪️Сентябрь 1944 Прорыв укрепрайона в нас.пункте Соды (Латвия): под огнём противника вынес 12 раненых и был снова ранен-пятая медаль ▪️Апрель 1945 Бой за Берлин. Под сильным пулемётным огнём на своих плечах вытащил 18 раненых солдат и офицеров-шестая медаль После войны солдат вернулся в г.Старый Оскол и работал строителем. Умер Семён Васильевич зимой 1972-го и было ему 69 лет....Вот такая простая и одновременно героическая жизнь одного человека, единственного советского солдата, награждённого медалью "За отвагу" ШЕСТЬ раз! 📚Письма в стол — Поддержите подпиской