The Wolf of Psy Street - психология жизни

Занимаюсь рутиной: все наскриншотинные книги кладу в корзину, чтобы однажды купить. (если это упражнение не сделать, то наскриншотенное однажды становится «наскриншотенное навсегда»). И какая же тоска, что вся литература, интересная мне, теперь доступна только на авито. В магазинах все или под запретом, или с ценой «да не достанься же ты никому!».

Галя, у нас ОТМЕНА Не знаю, как ты, мой дорогой читатель, но в последние полгода я вижу моду на отмену: отменяют мужчин, матерей, врачей, женихов (из-за их выхода на церимонию), собачников, чайлдфри, отменяют за взгляды, за брошенную фразу, за жесты. Что вообще происходит? В каком Vogue это написано? Беру смелость подумать об этом. Чтобы человека изгнали из деревни, раньше нужна была деревня. Люди должны были знать друг друга, жить рядом, зависеть друг от друга, обсуждать, судочить, сплетничать, помнить прежние поступки и грехи человека. Сегодня достаточно одного вовремя схваченного скриншота. В этом смысле культура отмены не столько новый феномен, сколько древняя человеческая практика, внезапно получившая новую технологическую прошивку. Для человека во все времена были важны репутация, сплетня, осуждение, наказание и исключение. Группа не может существовать совсем без механизмов, которые сообщают ее участникам, как у нас на селе можно, а как нельзя. Репутационные санкции поддерживали людскую кооперацию задолго до появления социальных сетей. Но сейчас мы перенесли древнюю систему социального контроля в среду, масштаб которой человеческая психика прежде просто не знала - в масс медиа, в крамольный интернет. В маленьком сообществе проступок имел контекст. Нарушитель был не только злодеем или грубияном, но и соседом, родственником, хорошим охотником, собутыльником. Его поступок всегда существовал внутри биографии. А вот социальные сети вырезают событие из биографии и превращает его в биографию, и так одна фраза становится человеком. Весьма неприятным. И нет о нем иной памяти, кроме той, что на снимке экрана. Наши реакции на нарушение норм сформировались в мире небольших социальных групп, а теперь запускаются в пространстве, где мы ежедневно видим огромное количество чужих проступков и страданий людей, которых никогда не встретим. Масштаб изменился, а эмоциональный аппарат остался человеческим. Рискну предположить, что социальные сети не просто позволяют нам возмущаться. Они обучают нас возмущаться. Восстание машин куда ближе, чем кажется. Есть довольно красивое исследование на 12,7 миллиона твитов. Люди, чьи сообщения с выражением морального негодования получали больше социального подкрепления, впоследствии чаще выражали негодование снова. Сама архитектура внимания начинает объяснять человеку, какой способ морального участия здесь вознаграждается. "Ты поступил скверно" не так подхватывается как "вот ты чудовище!" Еще моральная категоричность успокаивает. Свой среди своих против всего чужого и, следовательно, неправильного. Сложный мир требует выдерживать противоречия: человек может сделать нечто отвратительное и оставаться человеком, жертва может быть неприятной, хороший человек способен причинить вред. Но гораздо легче мир, где живут лишь виновные и невиноватые. Отменяя одних, человек ненадолго плывает в Ноев ковчеге хороших ребят. Что происходит с обществом, когда право судить становится почти всеобщим и нет необходимости отвечать за вынесенный приговор? Что становится с теми, кто подвергается травле за поступок и отплывает на метафорические Соловки? Становимся ли мы, вынося бескомпромиссные вердикты, немножечко Сталиными?

«5 признаков того, что у вас СДВГ». И следом «господь всемогущий, это же я!» с жестом и присвистом Ди Каприо из «однажды в Голливуде». Почему нам нравится и хочется узнавать себя в диагнозах? И почему это узнавание важно логике социальных сетей? Контент сегодня конкурирует прежде всего за внимание, тот самый пресловутый ХУК. Зрителю не нужен список критериев из МКБ. Чтобы заполучить внимание зрителя — нужно быстро вернуть человеку его собственное отражение. Гораздо сильнее работает простое: «Вы постоянно откладываете дела?», «Забываете отвечать близким?», «После общения вам нужно несколько дней, чтобы прийти в себя?» Человек узнает знакомый фрагмент собственной жизни и останавливается: наконец кто-то описал то, что со мной происходит. Вздох облегчения. Но проблема не в этом. В клинической психологии большинство подобных признаков сами по себе обладают низкой диагностической специфичностью. Трудности концентрации, усталость, раздражительность, забывчивость, нарушения сна, эмоциональная лабильность могут возникать при совершенно разных психических и соматических состояниях, под влиянием хронического стресса, недосыпа, жизненных обстоятельств и время от времени встречаются у людей без психического расстройства. Ошибка в мышлении в момент, когда верное наблюдение превращается в объяснение: «У людей с СДВГ бывает X. У меня бывает X. Следовательно, у меня СДВГ». (Преподаватели по логике и теории игр сейчас возвели руки к небу). Но почему нам, людям, это нравится? Диагноз притягателен не только потому, что что-то объясняет. Он способен придать форму собственной биографии. До него существует множество разрозненных эпизодов: я опять ничего не закончил, снова забыл, опять не смог собраться, в школе со мной происходило то же самое, другим почему-то проще, а со мной будто что-то не так. Диагностическое понятие может впервые связать эти разрозненные события в одну историю, ибо возможно, у происходящего есть причина. И в этом смысле диагноз выполняет не только клиническую, но и экзистенциальную функцию. Он позволяет человеку заново перечитать собственное прошлое, становится ясно, как божий день, почему было так трудно учиться, почему я столько раз бросал начатое и пр. Хорошее объяснение не только открывает возможности понимания, оно одновременно закрывает некоторые альтернативы. Когда в мысли человека рождается окончательное «я делаю это потому, что у меня X», вопрос может закрыться. Для экзистенциального взгляда это чувствительно. Человек всегда существует внутри некоторой данности: у нас есть тело, нервная система, темперамент, биография, ограничения, заболевания, обстоятельства, которых мы не выбирали. Признание этих ограничений не отменяет свободу, ибо оно делает ее конкретной. Но существует разница между «это одно из условий моей жизни» и «это и есть я».

Выставка, помотавшая мою душу на северном ветру Я всегда воспринимала Шишкина через его картины, а они всегда казались мне невероятно жизнестойкими. Ведь не может, не может человек, писавший лес ТАК, быть мрачным. Наоборот, он должен быть пропитан светом и воздухом, теплой ароматной смолой и сухим шепотом опавшей хвои. Но с каждым полотном, с каждой историей, сердце с хрустом сухой ветки ширилось и поднывало. Боли роста, друзья, касаются и сердца. Похоронив всех, познав и радость, и скорбь, искать утешение в природе. Рассказать о любви к родине через дубы и сосны. «Полюбить чужую природу - как предать свою церковь». Можно ли сделать это более чутко? И сквозь фотографическую точность, через гений, я услышала ответы, которые сформулировать самой не хватило таланта. «Церковь и лес - места, где человек всегда искал покоя». Оказывается, я покой ищу всегда.