Библиотека - рассказы и книги

Нажмите кнопку. Ричард Матесон Ссылка скрыта Обычный вечер. Случайная посылка. Простое действие — и обещание, способное изменить всё. Этот рассказ — психологическая ловушка о выборе, цене любопытства и границе, за которой человек перестаёт быть собой. Вы уверены, что знаете, на что способны, когда последствия кажутся далёкими? Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы 👇 Дарите звёзды

Демоническая женщина. Надежда Тэффи Ссылка скрыта Забудьте всё, что вы знали о женщинах. Перед вами — Демоническая женщина. Существо высшего порядка, чья жизнь — сплошной перформанс на грани нервного срыва. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы 👇 Дарите звёзды

Фредерик Браун.  Оружие Ссылка скрыта Вечерний покой выдающегося ученого, работающего над секретным проектом, нарушает визит скромного незнакомца. Пока в соседней комнате играет ребенок, в гостиной разворачивается тихий спор о науке, прогрессе и выживании человечества. Это пронзительная история о том, какую цену мы готовы платить за знания и понимаем ли мы на самом деле, в чьих руках находится мощь, способная изменить мир. 🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍 Комнату заполнял вечерний полумрак. Доктор Джеймс Грэхем, ведущий учёный очень важного проекта, сидел в любимом кресле и размышлял. Было... (продолжить читать) Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы 👇 Дарите звёзды

Галоша. Михаил Зощенко Конечно, потерять галошу в трамвае нетрудно. Особенно, если сбоку поднапрут, да сзади какой-нибудь архаровец на задник наступит — вот вам и нет галоши. Галошу потерять — прямо пустяки. С меня галошу сняли в два счета. Можно сказать, ахнуть не успел. В трамвай вошел — обе галоши стояли на месте, как сейчас помню. Еще рукой потрогал, когда влезал — тут ли. А вышел из трамвая — гляжу: одна галоша здесь, как миленькая, а другой нету. Сапог — здесь. И носок, гляжу, здесь. И подштанники на месте. А галоши нету. А за трамваем, конечно, не побежишь. Снял остальную галошу, завернул в газету и пошел так. «После работы, — думаю, — пущусь на розыски. Не пропадать же товару. Где-нибудь, да раскопаю». После работы пошел искать. Первым делом — посоветовался с одним знакомым вагоновожатым. Тот, прямо, вот как меня обнадежил. — Скажи, — говорит, — спасибо, что в трамвае потерял. В другом общественном месте — не ручаюсь, а в трамвае потерять — святое дело. Такая у нас существует камера для потерянных вещей. Приходи и бери. Святое дело! — Ну, — говорю, — спасибо. Прямо, гора с плеч. Главное, галоша почти что новенькая. Всего третий сезон ношу. На другой день поехал в камеру. — Нельзя ли, — говорю, — братцы, галошу получить обратно? В трамвае сняли. — Можно, — говорят. — Какая галоша? — Галоша, — говорю, — обыкновенно какая. Размер — двенадцатый номер. — У нас, — говорят, — двенадцатого номера, может, двенадцать тысяч. Расскажи приметы. — Приметы, — говорю, — обыкновенно какие: задник, конечно, обтрепан, внутри байки нету — сносилась байка. — У нас, — говорят, — таких галош, может, больше тыщи. Нет ли специальных признаков? — Специальные, — говорю, — признаки имеются. Носок, вроде бы, начисто оторван, еле держится. И каблука, — говорю, — почти что нету. Сносился каблук. А бока, — говорю, — еще ничего, пока что удержались. — Посиди, — говорят, — тут. Сейчас посмотрим. Вдруг выносят мою галошу. То есть, ужасно обрадовался. Прямо умилился. «Вот, — думаю, — славно аппарат работает. И какие, — думаю, — идейные люди — сколько хлопот на себя приняли из-за одной галоши». — Спасибо, — говорю, — друзья, по гроб жизни. Давайте поскорей ее сюда. Сейчас я надену. — Нету, — говорят, — уважаемый товарищ, не можем дать. Мы, — говорят, — не знаем, может, это не вы потеряли. — Да я же, — говорю, — потерял. — Очень, — говорят, — вероятно, но дать не можем. Принеси удостоверение, что ты действительно потерял галошу. Пущай домоуправление заверит этот факт, и тогда без излишней волокиты выдадим. — Братцы, — говорю, — святые товарищи, да в доме не знают про этот факт. Может, они не дадут такой бумаги. — Дадут, — говорят, — это ихнее дело дать. Поглядел я еще раз на галошу и вышел. На другой день пошел к председателю. — Давай, — говорю, — бумагу. Галоша гибнет. — А верно, — говорит, — потерял? Или закручиваешь? — Ей-богу, — говорю, — потерял. — Пиши, — говорит, — заявление. Написал заявление. На другой день форменное удостоверение получил. Пошел с этим удостоверением в камеру. И без хлопот, без волокиты выдают мне галошу. Только, когда надел галошу на ногу, почувствовал полное умиление. «Вот, — думаю, — аппарат работает! Да в какой-нибудь отсталой стране разве стали бы возиться с моей галошей столько времени? Да выкинули бы ее с трамвая — только и делов. А тут неделю не хлопотал, выдают обратно. Вот это аппарат!» Одно досадно, за эту неделю во время хлопот первую галошу потерял. Все время носил ее под мышкой в пакете — и не помню, в каком месте ее оставил. Главное, что не в трамвае. Это гиблое дело, что не в трамвае. Ну, где ее искать? Но, зато, другая галоша у меня. Я ее на комод поставил. Другой раз станет скучно — взглянешь на галошу — и как-то легко и безобидно на душе становится. «Вот, — думаю, — аппарат!». Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы 👇 Дарите звёзды

Рэй Брэдбери. Пешеход Ссылка скрыта 2053 год. Город погружен в мертвую тишину: миллионы жителей заперлись в домах-склепах, прикованные к телеэкранам. Лишь один человек, писатель Леонард Мид, осмеливается нарушать негласный закон и выходить на улицу просто ради прогулки. Десять лет он бродил в одиночестве, но этот туманный ноябрьский вечер станет для него роковым. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы

Хамелеон. Антон Чехов Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина… На площади ни души… Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих. – Так ты кусаться, окаянная? – слышит вдруг Очумелов. – Ребята, не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А-а! Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа. – Никак беспорядок, ваше благородие!.. – говорит городовой. Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит он, стоит выше писанный человек в расстегнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!», да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновник скандала – белый борзой щенок с острой мордой и желтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса. – По какому это случаю тут? – спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу. – Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал? – Иду я, ваше благородие, никого не трогаю… – начинает Хрюкин, кашляя в кулак. – Насчет дров с Митрий Митричем – и вдруг эта подлая ни с того ни с сего за палец… Вы меня извините, я человек, который работающий… Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят, потому… я этим пальцем, может, неделю не пошевельну… Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть… Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете… – Гм!.. Хорошо… – говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. – Хорошо… Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, – обращается надзиратель к городовому, – узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она, наверное, бешеная… Чья это собака, спрашиваю? – Это, кажись, генерала Жигалова! – кричит кто-то из толпы. – Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождем… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? – обращается Очумелов к Хрюкину. – Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей! – Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она не будь дура и тяпни… Вздорный человек, ваше благородие! – Врешь, кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом… А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано… Нынче все равны… У меня у самого брат в жандармах… ежели хотите знать… – Не рассуждать! – Нет, это не генеральская… – глубокомысленно замечает городовой. – У генерала таких нет. У него все больше легавые… – Ты это верно знаешь? – Верно, ваше благородие…

– Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта – черт знает что! Ни шерсти, ни вида… подлость одна только… И этакую собаку держать?! Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально – не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй… Нужно проучить! Пора… – А может быть, и генеральская… – думает вслух городовой. – На морде у ней не написано… Намедни во дворе у него такую видел. – Вестимо, генеральская! – говорит голос из толпы. – Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит… Ты отведешь ее к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал… И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака – нежная тварь… А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!.. – Повар генеральский идет, его спросим… Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку… Ваша? – Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало! – И спрашивать тут долго нечего, – говорит Очумелов. – Она бродячая! Нечего тут долго разговаривать… Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая… Истребить, вот и все. – Это не наша, – продолжает Прохор. – Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч… – Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? – спрашивает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. – Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали? – В гости… – Ишь ты, господи… Соскучились по братце… А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад… Возьми ее… Собачонка ничего себе… Шустрая такая… Цап этого за палец! Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь? Р-р-р… Р-р… Сердится, шельма… цуцык этакий… Прохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада… Толпа хохочет над Хрюкиным. – Я еще доберусь до тебя! – грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы

Старик у моста. Эрнест Хемингуэй Старик в очках с железной оправой сидел у края дороги; его одежда была покрыта пылью. На реке был понтонный мост, и по нему переправлялись повозки, грузовики, мужчины, женщины и дети. Запряженные мулами повозки ползли с моста на крутой берег, солдаты подталкивали их, упираясь в спицы колес. Грузовики с грохотом взбирались наверх и исчезали, вырываясь из толчеи, крестьяне тащились, утопая в пыли по щиколотку. Но старик сидел неподвижно. Он слишком устал, чтобы идти дальше. Я должен был перейти мост, обследовать предмостное укрепление на той стороне и выяснить, как далеко продвинулся неприятель. Я сделал это и вернулся через мост. Теперь повозок было меньше, пешеходов совсем мало, но старик все еще сидел там. — Откуда вы идете? — спросил я его. — Из Сан-Карлоса, — сказал он и улыбнулся. Это был его родной город, ему было приятно говорить о нем, и он улыбнулся. — Я смотрел за животными, — пояснил он. — Вот как, — сказал я, не вполне понимая. — Да, — сказал он, — я там оставался, потому что мне надо было смотреть за животными. Я ушел из Сан-Карлоса последним. Он не был похож ни на пастуха, ни на свинопаса; я посмотрел на его черную запыленную одежду, на серое, запыленное лицо и очки в железной оправе и спросил: — За какими животными? — Разными, — сказал он и покачал головой. — Пришлось их оставить. Я смотрел на мост и на местность вокруг устья Эбро, напоминавшую мне Африку, и соображал, как скоро может показаться неприятель, и все время прислушивался, поджидая тех первых звуков, которые возвещают о вечно таинственном явлении, именуемом соприкосновением фронтов, а старик все еще сидел там. — За какими животными? — повторил я. — Их всего трое, — объяснил он. — Два козла и кошка, да еще четыре пары голубей. — И вам пришлось их оставить? — Да. Начался обстрел. Капитан велел мне уходить, потому что начался обстрел. — У вас нет семьи? — спросил я, глядя на противоположный конец моста, где одинокие повозки торопливо спускались по склону. — Нет, — сказал он. — Только эти животные. Ну, кошка-то, конечно, не пропадет. Кошка может сама о себе позаботиться, а вот что станется с остальными — подумать страшно. — Вы за кого? — спросил я. — Ни за кого, — сказал он. — Мне семьдесят шесть лет. Я прошел уже двенадцать километров, а дальше идти сил нету. — Здесь опасно, нельзя здесь оставаться, — сказал я. — Постарайтесь добраться до разветвления дороги на Тортосу, там проходят грузовики. — Я посижу еще немного, — сказал он, — и потом пойду. Куда идут эти грузовики? — В Барселону, — сказал я. — Я там никого не знаю, — сказал он, — но я вам очень благодарен. Очень благодарен. Он взглянул на меня устало и безучастно и потом сказал, чувствуя потребность поделиться с кем-нибудь своей тревогой: — Кошка-то, я знаю, не пропадет. О ней нечего беспокоиться. А вот остальные. Как вы думаете, что с ними будет? — Что ж, они, вероятно, тоже уцелеют. — Вы думаете? — А почему бы нет? — сказал я, всматриваясь в противоположный берег, где уже не видно было повозок. — А что они будут делать, если обстрел? Мне и то велели уходить, как начался обстрел. — Вы оставили голубятню открытой? — спросил я. — Да. — Тогда они улетят. — Да, правда, они улетят. А вот остальные. Нет, лучше не думать, — сказал он. — Если вы уже отдохнули, уходите, — настаивал я. — Встаньте и попробуйте идти. — Благодарю вас, — сказал он, поднялся на ноги, покачнулся и снова сел в пыль. — Я смотрел за животными, — повторил он тупо, уже не обращаясь ко мне, — я только смотрел за животными. Помочь ему было нечем. Был первый день пасхи, и фашисты подступали к Эбро. День был серый, пасмурный, и низкая облачность не позволяла подняться их самолетам. Это, да еще то, что кошки сами могут о себе позаботиться, — вот все, в чем напоследок повезло старику. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы

Кукла. Хороша Ульяна была. Не девка — загляденье! Высокая, статная, косища толщиной с руку. А уж на лицо красавица, каких поискать. Ну и, конечно, на абы кого не смотрела. В женихи выбрала самого красивого парня, Павла. Правда, не со своей, а с соседней деревни. Поговаривали кумушки, что в Павла в его родной деревне-то была одна девица влюблена, Настасья. И хоть молодец ей взаимностью не отвечал, но она всё одно мечтала, что сможет его под венец свести. Ну, то толки, кто ж на них внимание обращает? Вот и Ульяна значения не придала. Мало ли, кто в кого влюблён. Не муж, в конце концов! Семью, чай, не разбивает. Ко времени сыграли Уля с Павлом свадьбу. Без шика, без многолюдства. Самые родные, почитай, и были. Идёт застолье, жена с мужем рука об руку, целуются, милуются, в глазах счастье светится. Веселятся, по сторонам не глядят, — да и чего смотреть на сторону, когда самое желанное перед тобой сидит! А на сторону-то меж тем и поглядеть бы! Чуть поодаль, за огородом заброшенным да бурьяном поросшим, у дерева девка стояла. Платок чёрный на голове, глазами сощуренными смотрит, а из них злоба лютая льётся. Стоит, не шелохнётся, только губами что-то нашёптывает… Порешили на свадьбе, что жить будут у невесты. Незачем лихо будить, коли в деревне жениха на него другая виды имела. Идут месяцы, молодые не намилуются. И всё-то у них хорошо, всё ладно. Вскоре Ульяна понесла. Да только не смогла ребёночка выносить, на небольшом сроке потеряла. Малость погоревали, да ведь молоды ещё, какое их время — всё впереди. Ещё успеют и не одного народить. Главное, что в семье мир да согласие. Следующая беременность, впрочем, закончилась так же. И последующая тоже. Вползло в молодую семью юркой змеёй разногласие и несчастье. Ульяна с горя осунулась, на мужа не глядит, думает, что он её винит, что деток ему родить не может. Да и как не думать, если свекровь нет-нет, да и обронит словцо, что «ой как внучат хочется», да что Павлуша её родненький такой молодой да статный, что ему полноценная семья с детками нужна. Молчит Уля, ночами подушка от слёз мокрая. Хоть и ни словом Павел её не попрекнул, не обвинил, а всё ж думается, что во взгляде укор есть. — Ну хватит, Уля! — строго сказал Павел. — Полно тебе на слова матери моей внимание обращать! Ты со мной живёшь, а не с ней! Есть у нас дети или нет, я тебя всё одно люблю, как и раньше! — Ох, Павлуша, — отвечала Уля, — ты посмотри, как на меня соседи смотрят. Словно я проклятая! — Дурёха ты, а не проклятая! — улыбнулся Павел. — Нашла, на кого равняться. На кумушек да сплетниц местных! — сказал и обнял жену любимую. День к вечеру клонится. Сунулась Ульяна, а в доме воды ни капли нет. Взяла ведро, пошла к колодцу. Крутится вал, поскрипывает, цепь наматывает. Вот уж и ведёрко показалось, как вдруг из-за спины голос скрипучий: — Исхудала ты, погляжу, девка! Горе давит да душу выматывает? От неожиданности Уля рукоять отпустила, и ведро с грохотом вниз полетело. Стоит позади бабка Анисья. Платок чёрный по самые брови натянут. Глазки-буравчики смотрят не мигая, словно все внутренности видят. Не любили Анисью в деревне. Боялись её. Ведьмой чёрной слыла. Продолжение по ссылке, вниз по ленте: Ссылка скрыта