Biblioteca - historias y libros

Кукла. Хороша Ульяна была. Не девка — загляденье! Высокая, статная, косища толщиной с руку. А уж на лицо красавица, каких поискать. Ну и, конечно, на абы кого не смотрела. В женихи выбрала самого красивого парня, Павла. Правда, не со своей, а с соседней деревни. Поговаривали кумушки, что в Павла в его родной деревне-то была одна девица влюблена, Настасья. И хоть молодец ей взаимностью не отвечал, но она всё одно мечтала, что сможет его под венец свести. Ну, то толки, кто ж на них внимание обращает? Вот и Ульяна значения не придала. Мало ли, кто в кого влюблён. Не муж, в конце концов! Семью, чай, не разбивает. Ко времени сыграли Уля с Павлом свадьбу. Без шика, без многолюдства. Самые родные, почитай, и были. Идёт застолье, жена с мужем рука об руку, целуются, милуются, в глазах счастье светится. Веселятся, по сторонам не глядят, — да и чего смотреть на сторону, когда самое желанное перед тобой сидит! А на сторону-то меж тем и поглядеть бы! Чуть поодаль, за огородом заброшенным да бурьяном поросшим, у дерева девка стояла. Платок чёрный на голове, глазами сощуренными смотрит, а из них злоба лютая льётся. Стоит, не шелохнётся, только губами что-то нашёптывает… Порешили на свадьбе, что жить будут у невесты. Незачем лихо будить, коли в деревне жениха на него другая виды имела. Идут месяцы, молодые не намилуются. И всё-то у них хорошо, всё ладно. Вскоре Ульяна понесла. Да только не смогла ребёночка выносить, на небольшом сроке потеряла. Малость погоревали, да ведь молоды ещё, какое их время — всё впереди. Ещё успеют и не одного народить. Главное, что в семье мир да согласие. Следующая беременность, впрочем, закончилась так же. И последующая тоже. Вползло в молодую семью юркой змеёй разногласие и несчастье. Ульяна с горя осунулась, на мужа не глядит, думает, что он её винит, что деток ему родить не может. Да и как не думать, если свекровь нет-нет, да и обронит словцо, что «ой как внучат хочется», да что Павлуша её родненький такой молодой да статный, что ему полноценная семья с детками нужна. Молчит Уля, ночами подушка от слёз мокрая. Хоть и ни словом Павел её не попрекнул, не обвинил, а всё ж думается, что во взгляде укор есть. — Ну хватит, Уля! — строго сказал Павел. — Полно тебе на слова матери моей внимание обращать! Ты со мной живёшь, а не с ней! Есть у нас дети или нет, я тебя всё одно люблю, как и раньше! — Ох, Павлуша, — отвечала Уля, — ты посмотри, как на меня соседи смотрят. Словно я проклятая! — Дурёха ты, а не проклятая! — улыбнулся Павел. — Нашла, на кого равняться. На кумушек да сплетниц местных! — сказал и обнял жену любимую. День к вечеру клонится. Сунулась Ульяна, а в доме воды ни капли нет. Взяла ведро, пошла к колодцу. Крутится вал, поскрипывает, цепь наматывает. Вот уж и ведёрко показалось, как вдруг из-за спины голос скрипучий: — Исхудала ты, погляжу, девка! Горе давит да душу выматывает? От неожиданности Уля рукоять отпустила, и ведро с грохотом вниз полетело. Стоит позади бабка Анисья. Платок чёрный по самые брови натянут. Глазки-буравчики смотрят не мигая, словно все внутренности видят. Не любили Анисью в деревне. Боялись её. Ведьмой чёрной слыла. Продолжение по ссылке, вниз по ленте: Ссылка скрыта

Роман биржевого маклера. О. Генри Питчер, доверенный клерк в конторе биржевого маклера Гарви Максуэла, позволил своему обычно непроницаемому лицу на секунду выразить некоторый интерес и удивление, когда в половине десятого утра Максуэл быстрыми шагами вошел в контору в сопровождении молодой стенографистки. Отрывисто бросив «здравствуйте, Питчер», он устремился к своему столу, словно собирался перепрыгнуть через него, и немедленно окунулся в море ожидавших его писем и телеграмм. Молодая стенографистка служила у Максуэла уже год. В ее красоте не было решительно ничего от стенографии. Она презрела пышность прически «помпадур». Она не носила ни цепочек, ни браслетов, ни медальонов. У нее не было такого вида, словно она в любую минуту готова принять приглашение в ресторан. Платье на ней было простое, серое, изящно и скромно облегавшее ее фигуру. Ее строгую черную шляпку-тюрбан украшало зеленое перо попугая. В это утро она вся светилась каким-то мягким, застенчивым светом. Глаза ее мечтательно поблескивали, щеки напоминали персик в цвету, по счастливому лицу скользили воспоминания. Питчер, наблюдавший за нею все с тем же сдержанным интересом, заметил, что в это утро она вела себя не совсем обычно. Вместо того чтобы прямо пройти в соседнюю комнату, где стоял ее стол, она, словно ожидая чего-то, замешкалась в конторе. Раз она даже подошла к столу Максуэла — достаточно близко, чтобы он мог ее заметить. Человек, сидевший за столом, уже перестал быть человеком. Это был занятый по горло нью-йоркский маклер — машина, приводимая в движение колесиками и пружинами. — Да. Ну? В чем дело? — резко спросил Максуэл. Вскрытая почта лежала на его столе, как сугроб бутафорского снега. Его острые серые глаза, безличные и грубые, сверкнули на нее почти что раздраженно. — Ничего, — ответила стенографистка и отошла с легкой улыбкой. — Мистер Питчер, — сказала она доверенному клерку, — мистер Максуэл говорил вам вчера о приглашении новой стенографистки? — Говорил, — ответил Питчер, — он велел мне найти новую стенографистку. Я вчера дал знать в бюро, чтобы они нам прислали несколько образчиков на пробу. Сейчас десять сорок пять, но еще ни одна модная шляпка и ни одна палочка жевательной резинки не явилась. — Тогда я буду работать, как всегда, — сказала молодая женщина, — пока кто-нибудь не заменит меня. И она сейчас же прошла к своему столу и повесила черный тюрбан с золотисто-зеленым пером попугая на обычное место. Кто не видел занятого нью-йоркского маклера в часы биржевой лихорадки, тот не может считать себя знатоком в антропологии. Поэт говорит о «полном часе славной жизни». У биржевого маклера час не только полон, но минуты и секунды в нем держатся за ремни и висят на буферах и подножках. А сегодня у Гарви Максуэла был горячий день. Телеграфный аппарат стал рывками разматывать свою ленту, телефон на столе страдал хроническим жужжанием. Люди толпами валили в контору и заговаривали с ним через барьер — кто весело, кто сердито, кто резко, кто возбужденно. Вбегали и выбегали посыльные с телеграммами. Клерки носились и прыгали, как матросы во время шторма. Даже физиономия Питчера изобразила нечто вроде оживления. На бирже в этот день были ураганы, обвалы и метели, землетрясения и извержения вулканов, и все эти стихийные неурядицы отражались в миниатюре в конторе маклера. Максуэл отставил свой стул к стене и заключал сделки, танцуя на пуантах. Он прыгал от телеграфа к телефону и от стола к двери с профессиональной ловкостью арлекина. Среди этого нарастающего напряжения маклер вдруг заметил перед собой золотистую челку под кивающим балдахином из бархата и страусовых перьев, сак из кошки «под котик» и ожерелье из крупных, как орехи, бус, кончающееся где-то у самого пола серебряным сердечком. С этими аксессуарами была связана самоуверенного вида молодая особа. Тут же стоял Питчер, готовый истолковать это явление. — Из стенографического бюро, насчет места, — сказал Питчер. Максуэл сделал полуоборот; руки его были полны бумаг и телеграфной ленты.

— Какого места? — спросил он нахмурившись. — Места стенографистки, — сказал Питчер. — Вы мне сказали вчера, чтобы я вызвал на сегодня новую стенографистку. — Вы сходите с ума, Питчер, — сказал Максуэл. — Как я мог дать вам такое распоряжение? Мисс Лесли весь год отлично справлялась со своими обязанностями. Место за ней, пока она сама не захочет уйти. У нас нет никаких вакансий, сударыня. Дайте знать в бюро, Питчер, чтобы больше не. присылали, и никого больше ко мне не водите. Серебряное сердечко в негодовании покинуло контору, раскачиваясь и небрежно задевая за конторскую мебель. Питчер, улучив момент, сообщил бухгалтеру, что «старик» с каждым днем делается рассеяннее и забывчивее. Рабочий день бушевал все яростнее. На бирже топтали и раздирали на части с полдюжины акций разных наименований, в которые клиенты Максуэла вложили крупные деньги. Приказы на продажу и покупку летали взад и вперед, как ласточки. Опасности подвергалась часть собственного портфеля Максуэла, и он работал полным ходом, как некая сложная, тонкая и мощная машина; слова, решения, поступки следовали друг за дружкой с быстротой и четкостью часового механизма. Акции и обязательства, займы и фонды, закладные и ссуды — это был мир финансов, и в нем не было места ни для мира человека, ни для мира природы. Когда приблизился час завтрака, в работе наступило небольшое затишье. Максуэл стоял возле своего стола с полными руками записей и телеграмм; за правым ухом у него торчала вечная ручка, растрепанные волосы прядями падали ему на лоб. Окно было открыто, потому что милая швейцариха-весна повернула радиатор, и по трубам центрального отопления земли разлилось немножко тепла. И через окно в комнату забрел, может быть по ошибке, тонкий, сладкий аромат сирени и на секунду приковал маклера к месту. Ибо этот аромат принадлежал мисс Лесли. Это был ее аромат, и только ее. Этот аромат принес ее и поставил перед ним — видимую, почти осязаемую. Мир финансов мгновенно съежился в крошечное пятнышко. А она была в соседней комнате, в двадцати шагах. — Клянусь честью, я это сделаю, — сказал маклер вполголоса. — Спрошу ее сейчас же. Удивляюсь, как я давно этого не сделал. Он бросился в комнату стенографистки с поспешностью биржевого игрока, который хочет «донести», пока его не экзекутировали. Он ринулся к ее столу. Стенографистка посмотрела на него и улыбнулась. Легкий румянец залил ее щеки, и взгляд у нее был ласковый и открытый. Максуэл облокотился на ее стол. Он все еще держал обеими руками пачку бумаг, и за ухом у него торчало перо. — Мисс Лесли, — начал он торопливо, — у меня ровно минута времени. Я должен вам кое-что сказать. Будьте моей женой. Мне некогда было ухаживать за вами как полагается, но я, право же, люблю вас. Отвечайте скорее, пожалуйста, — эти негодяи вышибают последний дух из «Тихоокеанских». — Что вы говорите! — воскликнула стенографистка. Она встала и смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Вы меня не поняли? — досадливо спросил Максуэл. — Я хочу, чтобы вы стали моей женой. Я люблю вас, мисс Лесли. Я давно хотел вам сказать и вот улучил минутку, когда там, в конторе, маленькая передышка. Ну вот, меня опять зовут к телефону… Скажите, чтобы подождали, Питчер… Так как же, мисс Лесли? Стенографистка повела себя очень странно. Сначала она как будто изумилась, потом из ее удивленных глаз хлынули слезы, а потом она солнечно улыбнулась сквозь слезы и одной рукой нежно обняла маклера за шею. — Я поняла, — сказала она мягко. — Это биржа вытеснила у тебя из головы все остальное. А сначала я испугалась. Неужели ты забыл, Гарви? Мы ведь обвенчались вчера в восемь часов вечера в Маленькой церкви за углом. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы

Клооп. Илья Ильф и Евгений Петров Ссылка скрыта Илья Ильф и Евгений Петров — дуэт сатириков, ставших классиками советской прозы. Их стиль узнаваем: точный язык, абсурд, тонкая ирония и беспощадное разоблачение бюрократии, показной активности и человеческой глупости. Авторы «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка» умели превращать повседневность в гротеск, сохраняя при этом документальную достоверность эпохи. Перед вами сатирическая миниатюра Ильфа и Петрова о загадочном учреждении под названием «КЛООП». Два героя пытаются выяснить, чем оно занимается, проходя через коридоры объявлений, комиссий и бесконечных «секторов». Чем дальше они идут, тем меньше становится ясности. История о том, как форма подменяет смысл, а деятельность существует ради самой себя. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы

✨ Представь себе будущее, где книги становятся проще, песни короче, а TikTok превращается в «ракетное топливо для популизма». Именно об этом говорит статья «Рассвет пост‑грамотного общества». Почитайте сами и передайте тем, кто ещё не безнадёжен: teletype.in/@neznayca/the-dawn-of-the-post-literate-society 📌 Почему стоит прочитать: - 🔍 Она показывает, как меняется культура чтения и восприятия информации — от сложных текстов к коротким, поверхностным формам. - ⚡️ Поднимает тревожный вопрос: что будет с нашим мышлением и когнитивными способностями, если мы перестанем тренировать «глубокое чтение». - 🌍 Связывает тенденции в музыке, книгах и соцсетях в единую картину культурного сдвига. - 🧠 Даёт пищу для размышлений о том, как сохранить способность мыслить критически и глубоко в эпоху клипов и мемов. 💡 Это не просто статья — это сигнал о том, что мы стоим на пороге новой эры, где грамотность перестаёт быть нормой, а становится выбором. Прочитав её, ты сможешь лучше понять, куда движется общество и как не потерять себя в этом потоке.

Превращение. Франц Кафка Это новелла о молодом коммивояжере Грегоре Замзе, который, проснувшись однажды утром, обнаруживает, что превратился в огромное, отвратительное насекомое. Озвучка от нашего подписчика: Меня зовут Елена Михайлова @Elena_Shubka в сотрудничестве со звукорежиссёром @whereareyo0 представляю вам рассказ Кафки "Превращение" в моей озвучке. Рассказ "Превращение" это трагичная история превращения мужчины в Жука и его жизнь в этом теле. Но скорее, думаю, это рассказ об огромном чувстве вины и стыда, о самопожертвовании, безразличии и равнодушии близких людей.

Айзек Азимов. Бессмертный бард - О да, - сказал доктор Финеас Уэлч, - я могу вызывать души знаменитых покойников. Он был слегка под мухой, иначе бы он этого не сказал. Конечно, в том, то он напился на рождественской вечеринке, ничего предосудительного не было. Скотт Робертсон, молодой преподаватель английского языка и литературы, поправил очки и стал озираться - он не верил своим ушам. - Вы серьезно, доктор Уэлч? - Совершенно серьезно. И не только души, но и тела. - Не думаю, чтобы это было возможно, - сказал Робертсон, поджав губы. - Почему же? Простое перемещение во времени. - Вы хотите сказать, путешествие по времени? Но это несколько... необычно. - Все получается очень просто, если знаешь, как делать. - Ну, тогда расскажите, доктор Уэлч, как вы это делаете. - Так я вам и рассказал. Физик рассеянным взглядом искал хоть один наполненный бокал. - Я уже многих переносил к нам, - продолжал Уэлч. - Архимеда, Ньютона, Галилея. Бедняги! - Разве им не понравилось у нас? Наверно, они были потрясены достижениями современной науки, - сказал Робертсон. - Конечно, они были потрясены. Особенно Архимед. Сначала я думал, что он с ума сойдет от радости, когда я объяснил ему кое-что на том греческом языке, который меня когда-то заставляли зубрить, но ничего хорошего из этого не вышло... - А что случилось? - Ничего. Только культуры разные. Они никак не могли привыкнуть к нашему образу жизни. Они чувствовали себя ужасно одинокими, им было страшно. Мне приходилось отсылать их обратно. - Это очень жаль. - Да. Умы великие, но плохо приспосабливающиеся. Не универсальные. Тогда я попробовал перенести к нам Шекспира. - Что! - вскричал Робертсон. Это было уже по его специальности. - Не кричите, юноша, - сказал Уэлч. - Это неприлично. - Вы сказали, что перенесли к нам Шекспира? - Да, Шекспира. Мне был нужен кто-нибудь с универсальным умом. Мне был нужен человек, который так хорошо знал бы людей, что мог бы жить с ними, уйдя на века от своего времени. Шекспир и был таким человеком. У меня есть его автограф. Я взял на память. - А он у вас с собой? - спросил Робертсон. Глаза его блестели. - С собой. - Уэлч пошарил по карманам. - Ага, вот он. Он протянул Робертсону маленький кусочек картона. На одной стороне было написано: "Л. Кейн и сыновья. Оптовая торговля скобяными товарами". На другой стояла размашистая подпись: "Уилм Шекспр". Ужасная догадка ошеломила Робертсона. - А как он выглядел? - спросил преподаватель. - Совсем не так, каким его изображают. Совершенно лысый, с безобразными усами. Он говорил на сочном диалекте. Конечно, я сделал все, чтобы наш век ему понравился. Я сказал ему, что мы высоко ценим его пьесы и до сих пор ставим их. Я сказал, что мы считаем их величайшими произведениями не только английской, но и мировой литературы. - Хорошо, хорошо, - сказал Робертсон, слушавший затаив дыхание. - Я сказал, что люди написали тома и тома комментариев к его пьесам. Естественно, он захотел посмотреть какую-нибудь книгу о себе, и мне пришлось взять ее в библиотеке. - И? - Он был потрясен. Конечно, он не всегда понимал наши идиомы и ссылки на события, случившиеся после 1600 года, но я помог ему. Бедняга! Наверное, он не ожидал, что его так возвеличат. Он все говорил: "Господи! И что только не делали со словами эти пять веков! Дай человеку волю, и он, по моему разумению, даже из сырой тряпки выжмет целый потоп!" - Он не мог этого сказать. - Почему? Он писал свои пьесы очень быстро. Он говорил, что у него были сжатые сроки. Он написал "Гамлета" меньше чем за полгода. Сюжет был старый. Он только обработал его. - Обработал! - с возмущением сказал преподаватель английского языка и литературы. - После обработки обыкновенное стекло становится линзой мощнейшего телескопа. Физик не слушал. Он заметил нетронутый коктейль и стал бочком протискиваться к нему. - Я сказал бессмертному барду, что в колледжах есть даже специальные курсы по Шекспиру. - Я веду такой курс. - Знаю. Я записал его на ваш дополнительный вечерний курс. Никогда не видел человека, который больше бедняги Билла стремился бы узнать, что о нем думают потомки. Он здорово поработал над этим.

- Вы записали Уильяма Шекспира на мой курс? - пробормотал Робертсон. Даже если это пьяный бред, все равно голова идет кругом. Но бред ли это? Робертсон начал припоминать лысого человека с необычным произношением... - Конечно, я записал его под вымышленным именем, - сказал доктор Уэлч. - Стоит ли рассказывать, что ему пришлось перенести. Это была ошибка. Большая ошибка. Бедняга! Он, наконец, добрался до коктейля и погрозил Робертсону пальцем. - Почему ошибка? Что случилось? - Я отослал его обратно в 1600 год. - Уэлч от возмущения повысил голос. - Как вы думаете, сколько унижений может вынести человек? - О каких унижениях вы говорите? Доктор Уэлч залпом выпил коктейль. - О каких! Бедный простачок, вы провалили его. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы

— Но обратите внимание... — А, черт! Я же говорю: вниз! Арестант сожалительно посмотрел на начальника, но не стал спорить. Однако был он задет и, взметывая киркой землю, бурчал весьма явственно: — ...не на всякий крючок. Притом рыба предпочитает брать с головы. Конечно, есть чудаки, которые даже о поплавке знают не больше кошки. Но здесь... Снова устав, землекоп повернулся к Пинкертону, убедительно и кротко журча: — А знаете ли вы, что на сто случаев мгновенного утопления поплавка — девяносто пустых, потому что рыба срывает ему хвост?! Головка же тверже держится. Однажды совершенно не двигался поплавок, лишь только повернулся вокруг себя, и я понял, что надо тащить. А почему? Она жевала головку; и я подсек. Между тем... Его речь текла плавно и наивно, как песня. Жара усиливалась. От ног Пинкертона к глазам поднималось сладкое сонное оцепенение; полузакрыв глаза, вслушивался он в ропот и шепот о зелени глубоких озер, и, наконец, чтоб ясно представить острую дрожь водяных кругов вкруг настороженного поплавка, зажмурился совершенно. Этого только и ожидал сон: Пинкертон спал. — Это так портит нервы, — ровно продолжал бродяга, грустно смотря на него и тихо жестикулируя, — так портит нервы плохая насадка, что я решил сажать только вверх. И очень тщательно. Но не вниз. Он умолк, задумчиво осмотрел Пинкертона и, степенно оглянувшись, взял из его лежавшего на столике портсигара папироску. Закурив ее и вздохнув, причем его глаза мечтательно бродили по небу, он пускал дым, повторяя: — «Нет, нет, — только вверх. И никогда — вниз. Это ошибка». Он бросил окурок, не торопясь подошел к дальнему углу сада, где сваленные одна на другую пустые известковые бочки представляли для него известный соблазн, и влез на гребень стены. — «Вниз, — бормотал он, — это ошибка. Рыба непременно стащит. Исключительно — вверх!» Затем он спрыгнул и исчез, продолжая тихо сердиться на легкомысленных рыбаков. Ставьте ⭐️, дарите подарки и подписывайтесь на Культурные каналы