Mujer judía en el micrófono - blog

В свежем интервью Фрэн Лебовиц признается, что снимает неподъемно дорогую квартиру исключительно ради своей гигантской библиотеки. Сдавать книги на склад она отказывается принципиально — Лебовиц важно, чтобы все пятнадцать тысяч томов всегда были под рукой. Логики ноль, экономии ноль, но как же я ее понимаю. Жить посреди собственного книжного королевства, наплевав на здравый смысл — что может быть лучше? Моя собственная библиотека насчитывает пару тысяч томов, но они разбросаны по миру, и собрать их в одном месте пока невозможно. Но когда я наконец это сделаю, закачу такую вечеринку с блэкджеком и чаем, что мало не покажется.

В одном журналистском паблике спросили этично ли писать некрологи до того, как человек умер, и я вспомнила историю Олдена Уитмена. Он буквально не мог дождаться, когда герои его текстов умрут, чтобы наконец отправить материал в печать. Уитмена называли «Мистером плохие новости». Много лет он отвечал за некрологи в The New York Times, а его отдел в редакции неофициально именовали «моргом». Каждый день Олден начинал с изучения списков госпитализаций: пока Нью-Йорк спал, он выискивал, у кого из стареющих знаменитостей прихватило сердце, чтобы вовремя достать заготовку и освежить фактуру. При этом Уитмен не был жадным до эксклюзивов циничным стервятником. Наоборот, именно он первым придумал лично встречаться с героями своих некрологов. Он летал по миру, обедал с уходящими политиками и писателями, но никогда не признавался в истинной цели визита. Уитмен элегантно врал, что NYT всего лишь «готовит эссе о вашем вкладе в историю». Этому необычному методу и самому Уитмену Гэй Тализ, автор легендарного текста «Фрэнка Синатры простудился», посвятил блестящий очерк в Esquire. Впрочем, тот факт, что Уитмен возглавлял отдел некрологов, был секретом полишинеля. Собеседники прекрасно понимали, ради чего затеяно интервью, и исповедовались в своих главных ошибках. Когда герой умирал, у Уитмена оставалось буквально полчаса, чтобы вписать в готовый, выверенный текст причину смерти и отправить материал в печать. Так что пока весь мир только переваривал новость об утрате, читатели NYT уже могли прочесть монументальный некролог. Сам Уитмен давно умер, но дело его живет. Если при нем в сейфах лежало около двух тысяч заготовок, то сейчас в «морге» NYT хранятся порядка 12–15 тысяч заранее написанных некрологов практически на любого более-менее заметного политика, актера, музыканта, ученого или бизнесмена старше 60–70 лет. К выходу многих из них заранее монтируют видео-трибьюты, собирают инфографику и готовят подкасты. Все это добро лежит на закрытых серверах и терпеливо ждет своего часа. И нет в этом никакого цинизма, только деликатность и уважение.

И раз уж мы заговорили об эволюции коммуникаций, хочу сказать о культуре моментального ответа. Мы как-то слишком быстро и без боя сдались в это рабство. А ведь когда-то тексту требовались плотная бумага, пахнущий гарью сургуч и недели пути в почтовой карете. Письма ждали как событие, их распечатывали особым ножом и читали в тишине. Мгновенная связь стерла дистанцию, сделав многих безбожно дергаными. Не отвечаешь в течение пары минут? А я тебе точно важен? Я же вижу, что ты онлайн! Разумеется, есть рабочая необходимость, дедлайны и форс-мажоры, где скорость — вопрос адекватности и профессионализма. Но когда в чат посреди дня прилетает праздное «как дела?», почему-то предполагается, что нужно бросить всё и начать строчить ответ. Я убеждена: никто не обязан реагировать мгновенно, однако для многих статус «онлайн» автоматически означает, что я и могу, и — главное — хочу говорить. Что, конечно, абсолютно не так. Я медленно отвечаю на сообщения. Я не диспетчер скорой, и мне с этим ок. Мои друзья делают поступают так же, и меня это полностью устраивает. Мы ценим автономию друг друга и не ждём моментальной реакции на мемы или пустую болтовню. При этом у нас есть негласный пакт: если случается что-то действительно важное — все мгновенно на связи. Во всех остальных случаях адресат имеет полное право никуда не торопиться и не спеша дописывать свой ответ хоть при свечах.

Подруга недавно возглавила проект с зумерами и теперь регулярно шлёт мне в личку полные отчаяния сообщения. Она не понимает, почему они отказываются от любых созвонов и просят решать все вопросы текстом. Я её, конечно, поддерживаю для приличия, но сама звонки ненавижу всем сердцем. Понятно, что иногда без них не обойтись, но в 90% случаев эти мероприятия вполне могли бы уместиться в одно сообщение. Я привыкла к тому, что миллениалы базово списывают подобное на инфантилизм, но что, если нежелание говорить — это последствие сенсорной перегрузки? Я сама зумер, и моя нервная система по умолчанию находится в режиме легкого замыкания от избытка стимулов. Избавиться от них я не могу, т.к вся моя работа связана с медиа, а значит, нужно круглосуточно пылесосить интернет, пропуская через себя тонны визуального, звукового и текстового шума. Так что если я могу легально избежать лишних звуков — я буду их избегать. Чтобы вы понимали уровень перегруза: я работаю и читаю только в берушах. При этом я люблю людей и общаться, иначе зачем мне было идти в журналистику. Но желательно, чтобы люди сначала писали, а уже потом, если катастрофа, горит сервер или кто-то рожает, звонили. Звонок требует куда больше ресурсов: нужно одновременно слушать, быстро отвечать, считывать интонации и держать в голове контекст. Переписка в этом смысле проще. Так что в следующий раз, когда вам захочется списать зумерскую нелюбовь к созвонам на инфантилизм, подумайте: возможно, они просто не готовы тратить и без того дефицитную энергию на проблему, которую реально решить тремя строчками текста.

Недавно какие-то гении запустили Petty Million — глобальный интерактивный архив для сбора ровно одного миллиона мелких, всратых и абсолютно ничтожных на первый взгляд бытовых претензий. Позавчера создатели составили первый рейтинг нытиков планеты, где россияне взяли серебро, пропустив вперед американцев, но уже на следующее утро, когда я открыла сайт, Россия с отрывом возглавляла парад нытья. Суть проста: любой желающий может анонимно или публично поделиться своим нытьём — хоть историей о коллеге, который жует с таким звуком, будто перемалывает челюстями щебень, хоть жалобой на идиотское расположение кнопок в лифте. Под каждую драму выделена карточка, где остальные голосуют, насколько сильно их это триггерит. По-моему, это лучшее, что случилось с интернетом за последнее время. В детстве меня постоянно клеймили нытиком, потому что я обладала редким даром замечать, что мир устроен из рук вон плохо, и не молчать об этом. Окружающих это невероятно раздражало, хотя мое недовольство всегда касалось вещей исключительно резонных. Например, ледяной воды в бассейне. Почему я должна плавать в холоде на платных занятиях? Обязательно ли страдать во время тренировки? Не знаю, как в остальном мире, но в СНГ в людях с пеленок воспитывают глухую покорность, мол, если тебе что-то не нравится — закрой рот и не будь слабаком. В том же Израиле подход принципиально другой. Там недовольного ребенка выслушают, обнимут и похвалят за то, что он выражает свои чувства. Если подумать, за каждым таким нытьем стоит примитивнейшая причина: человеку неудобно, некомфортно или неловко. Нытье по сути — единственный доступный способ охладить нервную систему в мире, где от каждого встречного требуют стоически терпеть любую херню. Невозможно бесконечно копить раздражение на курьеров, которые звонят в дверь, проигнорировав текстовую просьбу оставить заказ у порога, или на невменяемых бюрократов в мэрии Хайфы. В какой-то момент ты либо сойдешь с ума, либо заработаешь невроз. Так что ныть — абсолютно нормально. Пора бы уже легализовать этот процесс. Меня, например, прямо сейчас до белого каления доводит липкая духота и внезапно сломавшийся кондиционер, гора грязной посуды в раковине, а ещё вышеупомянутые бюрократы в мэрии Хайфы. Чувствую, лимит в миллион карточек на этой стене глобального плача нытья забьется не без моего участия.

Насмотрелась на ютубе книжных тегов, где блогеры отвечают на вопросы о [не]прочитанном через призму каких-то личных ассоциаций и передают эстафету коллегам. Обожаю такое, поэтому, несмотря на текстовый формат канала, решила примерить механику на себя. Уже надергала из разных видео список вопросов, на которые с удовольствием бы ответила, если бы меня, конечно, кто-то спросил. Но так как ютуба у меня нет и эстафету мне никто не передавал, придется просить в лоб. Спросите меня о том, что вам хотелось бы узнать о моих читательских привычках, guilty pleasures, раздражающих авторах или книгах, которые сильно на меня повлияли, и вообще о чем угодно околокнижном. Я потом соберу наиболее интересное и отвечу в отдельном посте (или в паре постов, как пойдет).

Поздравлять Кузю с Международным днем собак — это как напоминать королю, что он монарх. Избыточно. У него каждый день — не просто международный день собак, а международный день конкретной собаки, эрдельтерьера Кузи. Кинолог откровенно ржёт, когда я на занятиях семеню за Кузей с миской воды, мол, дорогой, сделай глоточек. Я думала, это мой личный баг, но нет. Когда муж пошёл с ним на площадку вдвоём и сделал ровно то же самое, стало ясно, что это какая-то еврейская фича. Про наши регулярные экспедиции в НИИ Говнологии и попытки устаканить Кузино пищеварение я уже писала. Спустя полгода метаний мы, кажется, нашли причину и теперь активно засаживаем его ЖКТ бифидобактериями. Полагаю, многие с родными детьми так не упарываются. Питается барин, разумеется, премиальной сушкой, а на тренировках догоняется собачьим печеньем в стиле nordic fine dining: клюква-лосось, олень-голубика, и.т.д. Сегодня в честь праздника планирую выдать сушёные бычьи пенисы, сплетённые в форму сыра-косички. Эта штука обладает эффектом биологического оружия и пахнет так, что в доме, если бы были, завяли бы даже искусственные цветы. Но Кузю эта вонючая субстанция приводит в абсолютный, первобытный экстаз, поэтому зажимаем носы и терпим. Удивительно, как несгибаемая в работе женщина дома превращается в розовую лужу, из которой легко свить верёвки. Но уверена, я не одна такая. Покажите в комментах шерстяных иждивенцев, ради которых вы впахиваете с утра до вечера.

Детство прошло, и сказки стали отдавать лютой балабановщиной.

Начала читать «Стемпеню» Шолом-Алейхема. Оказалось, у бродячих музыкантов-клезмеров был свой тайный язык — клезмер-лошн (сами они называли его labushinske), и это, ребята, настоящая концертная феня. Музыканты в те времена считались личностями крайне сомнительными и стояли в одном социальном ряду с ворами и, внезапно, парикмахерами (которые в провинции часто совмещали стрижку с игрой на скрипке). Клезмеры постоянно мотались по дорогам и ночевали в тех же корчмах, что и криминалитет, поэтому их язык наполовину состоял из воровского жаргона — ganovim-loshn. Это позволяло музыкантам прямо во время свадьбы, не отрываясь от станка скрипки, обсуждать гонорары (bash) или махинации по выманиванию чаевых так, чтобы «йолды» (окружающие евреи, но не музыканты) ничего не поняли. Количество лингвистической ебанцы в клезмер-лошн просто зашкаливает. Во-первых, клезмеры обожали анаграммы, и если им нужно было скрыть, что они говорят о чем-то обыденном, то музыканты просто переставляли буквы в знакомым словах. Так zeyger, т.е «часы» на идише, превратились в geyzer, а свинина (khazer) стала zokher. Таких примеров много. Во-вторых, иронии у клезмеров было не занимать. Замужнюю женщину они называли kapure, что отсылало к жертвенной курице, которую крутят над головой перед Судным днем (на иврите она называется kapara), а проституированную женщину именовали словом borukhe (буквально «благословенная» на иврите), что было тонким стебом над словом «маруха», которым в дореволюционной России называли любовниц или содержанок. Доставалось и хасидам — их клезмеры за любовь к выпивке называли botshkar (от русского «бочка»). Но самое прекрасное — это слово labern, играть — не так важно — музыку или в карты. Если вы когда-нибудь слышали пренебрежительное «лабать» или «лабух», знайте: это то самое живое наследие тех дерзких еврейских бродячих музыкантов, которые считали, что жизнь — это концерт, а все остальные — просто зрители, обязанные платить за вход. В общем, если вам нужно обсудить чей-то bash так, чтобы йолды не хлопали ушами, клезмер-лошн — это максимально kliv (клёво). P.S если вы такой же задрот, как и я, рекомендую почитать American Klezmer: Its Roots and Offshoots by Mark Slobin. Почти все, что выше, почерпнуто оттуда. PP.S слово «йолд», кстати, в воровском арго означало не-вора или потенциальную жертву. Клезмеры переняли эту логику, и стали называть «йолдом» любого еврея не-музыканта. Для музыканта обычный обыватель был таким же чужаком, как для вора — его жертва. Сейчас в индлише (смеси идиша и английского, на котором говорят американские ашкеназы), слово стало обозначать человека, которого легко обмануть.