Писатель и рассказы - бестселлеры

В детстве я думал, что смелость — это когда человек лезет в драку первым. Потом вырос и понял: нет. Это дурь, гормоны, плохое воспитание и уверенность, что нос заживёт сам. Смелость начинается позже. Когда ты стоишь у чужой калитки, держишь в руке старую книгу, а на тебя идёт мужик с золотой цепью и лицом человека, который уже мысленно примеряет твою челюсть к собственному кулаку. Серёга остановился в двух шагах. Два шага — это вроде бы мало. Но когда перед тобой широкий мужик с руками, как два пакета цемента, два шага превращаются в целую географию. Между нами была трава, пыль, собачий лай, рыжий кот и моё внезапное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Например, в стоматологическом кресле. Или на собрании жильцов. Или даже в лифте, где умерла селёдка. Где угодно, лишь бы не здесь. — Какая ещё доставка? — спросил Серёга. — Обычная. Книжная. — Я тебе сказал, мать болеет. — Я тоже много чего себе говорю по утрам. Например, что с понедельника начну зарядку. Серёга не оценил. Очень зря. Шутка была слабая, но не настолько, чтобы за неё бить. Кот сидел у калитки и смотрел на дом. Спокойно. Будто всё это было не его дело, а наше, человеческое, жалкое. В окне за занавеской всё ещё стояла Валентина Матвеевна. Ладонь на стекле. Маленькая, сухая ладонь. Такая ладонь бывает у людей, которые всю жизнь мыли чашки, стирали тряпки, держались за поручни автобусов, гладили детей по головам, а потом однажды обнаружили, что собственные руки стали похожи на корни. — Давай книгу, — сказал Серёга. — Я передам. — Нельзя. — Кто запретил? — Покойница. Он хмыкнул. — Покойница мне не указ. Вот это была хорошая фраза. В ней весь Серёга помещался. Живые ему, видимо, тоже не особо были указ, а покойные вообще потеряли право голоса. Удобно жить, когда весь мир у тебя без права подписи. Я сунул карточку обратно в книгу. — Мне нужно лично. — Я сейчас лично тебе врежу. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта

Все шло как по маслу, до тех пор, пока не закончилась упаковка масла. Я выбросил ее в мусор. Заляпался. Последний год я просыпаюсь с мыслью, что участвую в фильме «Шоу Трумана». Актер с меня такой же деревянный, как кусок хлеба, на который я только что нанес масло. Откусил. Жую. Облокотился на барную стойку. Муха сделала зигзаг и приземлилась на столешницу. Она потирала лапки. Я нет. Я не жалуюсь, поймите меня... я скорее в тихом похуе. От этого еще обиднее. Раньше, когда мне что-то не нравилось, я рвался на передовую. Качал права, тряс кулаком и изрыгал из себя поток грубостей. Сквернословил так, что у вашей тетушки завянут ушки. Сейчас я ругаюсь про себя. Тише. Без свидетелей. Мне даже не нужно писать в соцсети о нехватке бензина. За меня это сделали все остальные. Мне не нужно записывать сториз и орать на повышение цен. Я делегировал это. Мне... мне... а что мне? Кажется, с любым проклятием в адрес эфемерного НЕЧТО справится кто угодно лучше. Я стал тихим зрителем. Недавно я прочитал книгу Льва Толстого «О жизни». Бля, лучше бы не читал. Лев Николаевич сам запутался и меня запутал. Разница между нами в том, что я еще жив, и мне легче от этого. Бутерброд был съеден. На столе остались крошки. Раньше я любил шоколадное масло. Сейчас мои пломбы против. Стоматолог, берущий ползарплаты среднестатистического-гражданина-маленького-городка, НЕ ПРОТИВ. Все в кассу. Я не курю, потому что это больно бьет по кошельку. Я не пью, потому что это пиздец как больно бьет по кошельку. Печень и легкие ни при чем. Мне 35. Вся жизнь не впереди. Я человек рациональный. Умею считать и выбрасываю из жизни все производные со знаком минус. Муха поднялась в воздух. Подлетела к форточке и начала биться об стекло. Я бы сделал то же самое, но я не муха. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта

Он написал бестселлер на чужой боли. Теперь героиня его книги вернулась Десять лет назад Ася Зарецкая отказалась от экспериментальной процедуры коррекции памяти. Врачи решили, что её отказ был сформулирован недостаточно ясно. Через несколько дней девушку объявили мёртвой, материалы закрыли, а психотерапевт Даниил Орлов превратил случившееся в главу своей самой успешной книги. Он построил карьеру на признании, которое никто не сумел распознать. Теперь Орлов удалил из себя вину, его ученик начал вспоминать ночь, которой не было в его биографии, а женщина с чужим именем согласилась рассказать, что произошло на самом деле. Здесь каждый скрывал правду, каждый считал своё молчание необходимым и почти каждый однажды выбрал себя. «Психолог, который стёр себя»

Нож для бумаги вошёл под шпагат слишком легко. Илья даже почувствовал короткое разочарование, будто ждал сопротивления от мёртвой женщины и не получил. Шпагат лопнул сухо, с таким звуком, с каким рвутся старые обещания: без драмы, без музыки, просто щёлк — и всё, теперь обратно уже не завяжешь так же. Он положил нож рядом, откинул крышку коробки и сразу понял, что внутри лежит не архив. Архивы пахли пылью, временем, чужими амбициями, иногда плесенью. Эта коробка пахла намерением. Бумага, ткань, старый клей, немного табака, хотя курить Вера, судя по квартире, бросила лет тридцать назад, но табак в таких вещах жил дольше людей. На дне лежали семь свёртков, каждый обёрнут серой плотной бумагой и перевязан тонкой бечёвкой. Никакой случайности, никакого бытового «потом разберу». Аккуратно. Почти торжественно. Как будто Вера Самойлова не хранила эти книги, а хоронила их по одной и теперь, скончавшись, оставила Илье кладбище в коробке. Он не стал сразу вытаскивать всё. Профессиональный идиотизм спасает человека там, где здравый смысл уже сдал ключи. Сначала сфотографировал коробку сверху. Потом каждый свёрток на месте. Потом общий вид, крупный план, подписи. На серой бумаге были имена. Не все фамилии читались сразу: где-то чернила выцвели, где-то Вера писала торопливо, будто злилась на бумагу. Но пометки были ясные. Первая: «Андрей Белов. 12.05.1987. Не отдавать». Вторая: «Л. Громова. Пусть помнит его хорошим». Третья: «Р. К. Он украдёт это снова». Четвёртая: «Тамара. Ей нельзя было возвращаться». Пятая: «После суда. Не раньше». Шестая: «Мальчик. Я виновата». Седьмая лежала на самом дне, завёрнутая в более тёмную бумагу, и на ней не было имени сверху. Только маленькая красная точка, поставленная карандашом. Илья не тронул её. Не из страха. Из той осторожности, с которой человек не давит на синяк, пока не убедился, что это точно его тело. Он достал первый свёрток. «Андрей Белов. 12.05.1987. Не отдавать». Бумага была мягкая от времени, углы потёрлись, бечёвка врезалась в обложку. Илья медленно развязал узел. В таких вещах было что-то мерзко-интимное: пока развязываешь, кажется, что трогаешь чужую застёжку. Под обёрткой оказалась книга в тёмно-зелёном переплёте, без суперобложки, с золотым названием, почти стёртым на корешке. Не редкость, не библиографическое счастье, ничего, ради чего букинист выпрямил бы спину. Обычная книга, каких на развалах по сто рублей, если продавец оптимист, и бесплатно, если идёт дождь. На форзаце — дарственная надпись: «Андрею. Если ты всё-таки умеешь читать между строк — прочти. Л.» Ниже Вера поставила маленькую галочку красным карандашом. Илья ненавидел редакторские галочки. Они всегда выглядели так, будто человек не сомневался: мир обязан быть проверен и одобрен. Между страницами, ближе к середине, лежал конверт. Желтоватый, тонкий, заклеенный старым клеем. На лицевой стороне аккуратно выведено: «Андрею. До субботы». Субботы давно не существовало. Она прошла тридцать девять лет назад, разошлась по чьим-то морщинам, чужим квартирам, болезням, разводам, похоронам, спискам покупок и вечерним таблеткам. Но на конверте она была живая, наглая, требовала успеть. Илья сел. Стул под ним хрипнул так, будто хотел предупредить: не надо, парень. Он всё равно взял нож, поддел край и вскрыл конверт. Если бы Вера хотела, чтобы это лежало закрытым вечно, она могла бы сжечь. Мёртвые вообще любят оставлять живым моральные головоломки, потому что сами уже не краснеют. В письме было три листка. Почерк женский, резкий, местами нервный, но красивый, из тех почерков, где каждая буква вроде бы воспитана, а между строк кто-то курит у окна и плачет от злости. Илья не собирался читать всё. Он собирался определить характер вложения, описать, упаковать, передать в категорию «личная переписка». Так он себе сказал. Потом прочитал первую строку и, конечно, провалился. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта

Гараж Серёги находился за рынком, шиномонтажом и маленьким храмом с облупленной оградой, будто даже Бог здесь принимал людей по записи и с задержкой. Место называлось “Авто-Ресурс”, но буква “Р” на вывеске давно отвалилась, и теперь получалось “Авто-есурс”, что звучало честнее. Ресурса там действительно было мало. Два бокса, бетонный пол в масляных пятнах, печка-буржуйка, календарь с прошлогодней весной, ржавый чайник, запах бензина, железа и мужской тоски, которую никто не называл тоской, потому что для этого здесь были другие слова: “устал”, “достало”, “надоело”, “да пошло оно”. Серёга встретил их у ворот с сигаретой в зубах и видом человека, который уже заранее обиделся на машину Глеба за всё, что она сейчас покажет снизу. — О, северные олени приехали, — сказал он. — Один без рогов, вторая с папкой. Красота. — Ты машину посмотри, — сказал Глеб. — А театр потом. — Театр уже начался, брат. Ты собрался на Белое море на этом ведре. Это не поездка, это вскрытие с элементами туризма. Ася сидела в салоне, пока Глеб раскладывал пандус. Дождь на улице стал мелким, противным, питерским — не падал, а висел в воздухе, как плохая мысль. Она смотрела на гараж и чувствовала, как внутри поднимается усталость. Не физическая даже. Та, которая появляется, когда важное дело слишком быстро обрастает людьми, ремнями, суммами, чужими звонками, поломками и словами “надо посмотреть”. Час назад у неё была линия на карте. Теперь — старый микроавтобус на масляном бетоне и Серёга, который мог одной фразой похоронить всё, не снимая сигареты. Глеб помог ей съехать, не касаясь коляски, пока она сама не кивнула. Это уже стало заметным ритуалом. Глупым, коротким, но нужным. Серёга смотрел на них и молчал. Потом сказал: — Учишься? — Работаю над собой, — буркнул Глеб. — Поздно начал, но машина у тебя ещё хуже, так что есть с кого брать пример. В боксе было холодно. Серёга включил переносную лампу, загнал микроавтобус внутрь и полез под капот. Глеб стоял рядом, сунув руки в карманы. Ася остановилась у стены, где на гвозде висели старые номерные рамки, грязная спецовка и детский велосипед без переднего колеса. Велосипед был розовый, с облезлой наклейкой единорога. В таком гараже он выглядел как оскорбление всей местной философии. Ася кивнула на него. — Твой? Серёга высунулся из-под капота. — Дочкин. Выросла. А выбросить жалко. — Сколько ей? — Четырнадцать. Уже говорит со мной так, будто я приложение, которое давно пора обновить. — Видитесь? — Живём вместе. Пока терпит. Мать её в Архангельск укатила с каким-то мужиком, который обещал дом у реки. Дом оказался бытовкой, река — канавой, мужик — как обычно. Так что дочь у меня. Учится краситься, ненавидеть математику и говорить “пап, не лезь”. Главные женские науки. Он снова скрылся под капотом. Голос изнутри стал глуше. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта

Лидия Аркадьевна попросила красную помаду в тот момент, когда Павел Сомов собирался сказать ей, что организм больше не отвечает на лечение так, как им всем хотелось бы. Врачи вообще любят выражение «не отвечает». Очень удобное выражение. Не кричит, не бьётся, не отказывается жить, не устал, не испугался, не лежит под тонким больничным одеялом с глазами человека, который понял про себя что-то ужасно простое. Просто «не отвечает». Будто организм — невежливый собеседник, которому задали вопрос, а он отвернулся к стене и делает вид, что не слышит. Павел стоял у её кровати с историей болезни в руках и никак не мог подобрать тон. Тон в таких разговорах был важнее слов. Слова всё равно были плохие, какие ни выбери. Слишком мягко — родственники решат, что есть надежда и надо просто найти «хорошего врача». Слишком прямо — ты становишься палачом в белом халате. Слишком профессионально — человек слышит не диагноз, а дверь, которую закрыли перед носом. Павел много лет тренировал этот особый голос: ровный, сухой, сочувствующий ровно настолько, чтобы не дать надежде разрастись, но и не звучать как справка из архива. Он почти овладел им в совершенстве, что, если подумать, было не достижением, а маленькой человеческой катастрофой. Лидия Аркадьевна лежала у окна в палате онкологического отделения, хотя все в больнице называли это отделение тише, как будто слово могло само по себе ухудшить анализы. На тумбочке у неё стояли пластиковый стакан с водой, расчёска с несколькими седыми волосами, старое зеркальце в металлической оправе, которое явно пережило больше мужчин, чем вся эта палата, и маленькая косметичка из потрескавшейся красной кожи. Косметичка выглядела как театральная актриса на пенсии: швы расползлись, молния заедала, но держалась так гордо, будто её всё ещё могли вызвать на поклон. Лидии Аркадьевне было семьдесят четыре, но возраст рядом с ней чувствовал себя невоспитанным и не решался сразу сесть. У неё были тонкие запястья, высохшие пальцы с крупными суставами и лицо, которое болезнь пыталась съесть, но всё время спотыкалась о выражение. На этом лице было слишком много характера. Такие лица не умирают быстро. Они сначала спорят. — Доктор, — сказала она, пока Павел листал бумаги и делал вид, что ищет там фразу, которой не существовало. — Вы можете открыть мою косметичку? Павел поднял глаза... _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта

Чрево магазина унесло меня в прошлое... да оно кого угодно унесло бы. Старый пакоцанный прилавок, потасканные жужжащие холодильники, белый как в поликлинике свет и продавец, спрятанный за раскрытой газетой. — Тяжелая ночь? Газета, шурша, складывается... и на секунду появляется лицо мужчины, перелистывающего следующую страницу. Не знаю, что меня удивило больше — странный вопрос или то, как он был задан. Словно мне и не надо отвечать, он и так все знал. Я сделал шаг по направлению к холодильникам. Прошел алкогольный ряд, еще один алкогольный и еще... — а где минералка? — Дальшэ в глубь магазина. — Ответил голос из-за газеты. На этот раз я расслышал акцент... армянский или грузинский... кавказский ли... не понять. Холодильник с минералкой пыхал жаром и жужжал злее своих соседей. Дернул за ручку... — Сильнее. Сжав губы, я дернул сильнее, и с верхних полок, зашатавшись, на меня выпало несколько бутылок. 3 штуки повалились на пол, последнюю я успел словить на лету. Газета снова зашуршала. Сев на корточки, я стал поднимать бутылки. От пола пахло кисло-сладким запахом разлитого пива. Подхожу к прилавку. Газета сворачивается и опускается на колени мужчины. — Еще чтонэбудь? Я качнул головой. Пока он пробивал, спрашиваю: — А с чего вы решили, что ночь тяжелая? Взгляд поднимается из-под кустистых бровей. — Счастливые люди ночью спят. С вас 80 рублей. Сунув руку в карман, достаю бумагу. — Разве сейчас ночь? Он не отвечает. Скрипнул кассовый аппарат. На монетницу опускаются две десятки. Я не тороплюсь брать сдачу. Не тороплюсь брать воду... я вообще никуда не тороплюсь. Сколько я раньше ни ходил в магазин, обычно встречают дежурной фразой — Здравствуйте, пакет нужен? И заканчивают примерно так же — Доброго дня. Во всем этом настоящего меньше, чем веса в пластиковом пакете. Газета вновь с шуршанием разворачивается. Отсюда я вижу желтушные заголовки. — Можно вопрос? — Да? — Вы всем так говорите? Газета медленно съезжает, и выглядывает один глаз. — Нэт. Только тем, кто заходит ночью. Беру бутылку. Теплая. Иду на выход... что-то держит меня, и кажется, что если я прямо сейчас уйду, то упущу что-то по-настоящему важное. Только вот что спросить — непонятно. Этот продавец не производил впечатление мудреца. Он выглядел как обычный уставший 50-летний мужик, который говорит что думает, вот и все. Это, пожалуй, и зацепило. — А если бы я пришел днем? Продавец поскрябал щетину. — Днем ничего не сказал бы. — Почему? — я уже прижался бедром к двери. — Потому что днем я не работаю. Вот и все... магазин выплевывает меня в ночную Москву. Мне показалось или стало холоднее? _____ Читай продолжение бесплатно Ссылка скрыта

ТЕБЯ НЕ СПАСУТ ЛЮДИ В БЕЛОМ Есть места, где тебе обещают новую жизнь. Белые стены. Чистая еда. Дыхательные практики. Улыбчивый гуру. Озеро за окном. Люди с глазами тех, кто слишком долго делал вид, что у них всё нормально. А потом выясняется простая мерзкая вещь: никакого просветления нет. Есть ты. Твоя бутылка. Твоя бывшая. Твой ребёнок, которому ты боишься позвонить. Твоя форма для льда. Твой красный свитер, который ты не решалась надеть двадцать лет. «Дыши, ублюдок» — роман о людях, которые приехали исцеляться, а нашли только правду. Грязную. Смешную. Неудобную. Такую, которую не продашь в красивой упаковке. Читайте, если устали от книг, где все становятся лучше к последней странице.

Четверг, который ничего не обещал В семь двенадцать утра четверг включился, как старый холодильник: с внутренним щелчком, тихим гулом и ощущением, что ничего хорошего из этого звука уже не получится. Телефон лежал на полу экраном вверх и светил Илье прямо в лицо. Не будильником даже — напоминанием. «Оплатить интернет». В тридцать девять лет человек просыпается не от мечты, не от женской руки на плече, не от предчувствия великого поворота, а от того, что невидимая компания где-то в серверной напоминает: дружок, если ты сегодня не занесёшь шестьсот девяносто рублей, мы отключим тебе связь с миром, хотя, будем честны, связи с миром у тебя и так не сказать чтобы много. Илья лежал на боку, в той самой позе, в которой засыпают люди, решившие всего на минуту закрыть глаза с телефоном в руке, а потом просыпаются с лицом человека, которого ночь тихо избила подушкой. Шея ныла. Во рту стоял вкус вчерашнего чая и чего-то металлического — как будто он всю ночь грыз монету. За окном висел дождь. Не шёл даже, а висел: мокрая, серая занавеска, которую забыли снять после плохого спектакля. На подоконнике стояла кружка с трещиной. Он уже месяца три собирался её выбросить. Каждый раз мыл, ставил обратно и думал: ну пока живая. Про кружку это звучало почти нежно. Про себя — не очень. Он поднял телефон. Экран тут же радостно показал жизнь, которая началась без него ещё до того, как он успел сесть на кровати. Денис написал в 6:48: «Илья, привет. Нужно сегодня закрыть презентацию. Там немного поправить, ты же выручишь?» Мать звонила в 6:59. Два раза. Потом написала: «Ты спишь? Позвони, как проснёшься. Ничего страшного». У Марины висело голосовое на сорок две секунды. Голосовое было страшнее текста. Текст можно прочитать одним глазом, пробежать по диагонали, не почувствовать интонацию. Голосовое — это уже человек в комнате, только без тела, и ты не можешь сделать вид, что он не смотрит. От Кирилла ничего нового не было. Последнее сообщение от него стояло внизу переписки, как старый гвоздь в стене: «Ты живой вообще?» Три года назад. Илья почему-то до сих пор не удалил диалог. Видимо, некоторые вещи нужны человеку не для памяти, а для ежедневного маленького самоизбиения. _____ Читай продолжение бесплатно Ссылка скрыта