Escritor e historias - bestsellers

ЛИТКРУГ — ПРОСТРАНСТВО ВОКРУГ КНИГИ Здесь автор получает содержательную обратную связь, находит специалистов и заслуживает продвижение вкладом в сообщество. Внутри ЛитКруга можно: — оформить страницу автора и добавить книги; — создать читательский круг; — получить отклики на аннотацию и первые главы; — найти редактора, дизайнера, переводчика или соавтора; — подняться по уровням и попасть на витрину канала. ЛитКруг работает внутри Telegram — без отдельной регистрации и бесконечного поиска нужного сообщения в чате. Открыть приложение Книге нужен свой круг.

Пятно росло медленно и нагло. Оно не текло, не капало, не давало себя поймать за работой. Просто в шесть вечера занимало угол размером с ладонь, а к закрытию добралось до колена старухи, оставшейся на экране рабочего компьютера. Илья печатал её фотографии, пока за спиной темнела ткань. Старуха сидела на пластиковом стуле, сложив пальто на коленях, и рассматривала рекламную стойку с образцами. На стойке улыбались люди, которых в «Точном кадре» никогда не фотографировали: мужчина с правильной челюстью, девушка без пор на лице, ребёнок с таким чистым взглядом, будто ему ещё не показывали телефон. Принтер выплюнул лист. Илья подождал несколько секунд, чтобы краска схватилась, положил фотографию под резак и нажал на тяжёлую рукоять. Лезвие опустилось с сытым металлическим звуком. — Четыре штуки, — сказал он. Старуха надела очки, взяла снимки и стала перебирать их, хотя все четыре были одинаковыми. — Здесь я тоже не я. — Они из одного кадра. — Я вижу. Она выбрала фотографию, где левый край был срезан на полмиллиметра уже, чем остальные, и убрала в паспорт. — Эту возьму. — Остальные тоже ваши. — Пусть полежат. Она расплатилась мелочью. Монеты выкладывала на стойку по одной: десять рублей, ещё десять, пять, два, два, один. Не от бедности — скорее из упрямства человека, который не доверяет ни картам, ни кассирам, ни миру, способному однажды объявить его лицо недействительным. У двери старуха остановилась. — А вы давно людей снимаете? — Одиннадцать лет. — И не надоело? — Уже поздно спрашивать. Она кивнула, будто поняла больше, чем он сказал, и ушла. Колокольчик над дверью звякнул, хотя никакого колокольчика там не было. Просто разболтался доводчик и при каждом открывании бил металлическим язычком о раму. Илья обернулся к фону. Пятно поднялось ещё сантиметров на десять. Теперь оно было похоже на тень человека, который сидел с другой стороны ткани и медленно вставал. — Тамара Викторовна. Начальница не ответила. Она считала кассу в подсобке и разговаривала сама с собой: двести, четыреста, господи, опять не сходится, шестьсот, кто принял наличные без чека, восемьсот. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта

Какое чувство вы бы удалили первым? Страх? Вину? Ревность? Раздражение? Почти у каждого есть чувство, которое ведёт себя как пьяный сосед: приходит без приглашения, шумит ночью и портит жизнь всем присутствующим. Кажется, выгони его — и наконец станет тихо. Илья Воронцов работает с чужими трагедиями. Переводит пожары, аварии и смерти в цифры, потому что цифры не плачут и не задают лишних вопросов. Однажды незнакомый голос предлагает ему убрать любое чувство. Бесплатно. Илья выбирает страх. На следующий день он понимает простую вещь: мир не стал безопаснее. Просто внутри исчезло то, что раньше говорило: «Остановись». С этого начинается «Если исчезнут чувства». История не о том, как перестать страдать. Она о цене спокойствия, после которого от человека остаётся аккуратная должностная инструкция. Сейчас я собираю средства на её первое полноцветное графическое издание. А какое чувство первым убрали бы вы? Напишите в комментариях, а затем проверьте, совпал ли ваш выбор с выбором Ильи: Ссылка скрыта

Дом культуры мешал бюджету уже третий год. Сначала он мешал скромно: протекал над кабинетом хореографа, выбивал пробки во время концерта ко Дню металлурга и раз в месяц выплёвывал из подвала воду цвета крепкого чая. Потом вошёл во вкус. От него отвалилась половина буквы «Ь» на фасаде, и над площадью несколько недель висел «ДОМ КУЛТУРЫ», будто здание перевели на упрощённую систему налогообложения. Зимой с карниза упал кусок гипсового барабана и убил снеговика, слепленного детьми муниципальных служащих. Весной комиссия обнаружила, что пожарный выход заперт шкафом с грамотами, а ключ от шкафа пятнадцать лет хранился у женщины, которая умерла в Саратове. После этого Дом культуры официально признали обременением. Не аварийным — для аварийного понадобилось бы расселять кружки, искать деньги и объяснять областному начальству, почему здание, капитально отремонтированное четыре года назад, вдруг начало расползаться. Обременение было словом удобным. Оно ничего не требовало. Обременением мог быть балкон, старик, предприятие, собственная совесть. Его можно было носить в документах годами и не чувствовать веса. Павел Курбатов работал в обременении ночным сторожем. В трудовой книжке его должность называлась «вахтёр по охране муниципального имущества», хотя охранять в Доме культуры было особенно нечего. Музыкальные инструменты давно разобрали по квартирам преподаватели. Усилитель из малого зала украли во время благотворительного концерта в помощь пострадавшим от краж. В кабинете директора стоял сейф, в котором лежали три чистых бланка, засохшая печать профсоюза и бутылка коньяка, предназначенная для чрезвычайных ситуаций. Коньяк Павел не трогал. Он подозревал, что его смерть будет менее неприятной, чем объяснение директору, почему чрезвычайная ситуация произошла без неё. В половине девятого утра он сидел у служебного входа, пил чай из кружки с надписью «Лучший артист народного театра — 1998» и наблюдал, как на площади разгружалась комиссия. Первой из серого служебного автомобиля вышла женщина в тёмной куртке, прямых брюках и ботинках, которые не боялись ни грязи, ни человеческих чувств. Она оглядела фасад, посмотрела на трещину над колонной и сразу сделала фотографию. Не для памяти. Для дела. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта

В детстве я думал, что смелость — это когда человек лезет в драку первым. Потом вырос и понял: нет. Это дурь, гормоны, плохое воспитание и уверенность, что нос заживёт сам. Смелость начинается позже. Когда ты стоишь у чужой калитки, держишь в руке старую книгу, а на тебя идёт мужик с золотой цепью и лицом человека, который уже мысленно примеряет твою челюсть к собственному кулаку. Серёга остановился в двух шагах. Два шага — это вроде бы мало. Но когда перед тобой широкий мужик с руками, как два пакета цемента, два шага превращаются в целую географию. Между нами была трава, пыль, собачий лай, рыжий кот и моё внезапное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Например, в стоматологическом кресле. Или на собрании жильцов. Или даже в лифте, где умерла селёдка. Где угодно, лишь бы не здесь. — Какая ещё доставка? — спросил Серёга. — Обычная. Книжная. — Я тебе сказал, мать болеет. — Я тоже много чего себе говорю по утрам. Например, что с понедельника начну зарядку. Серёга не оценил. Очень зря. Шутка была слабая, но не настолько, чтобы за неё бить. Кот сидел у калитки и смотрел на дом. Спокойно. Будто всё это было не его дело, а наше, человеческое, жалкое. В окне за занавеской всё ещё стояла Валентина Матвеевна. Ладонь на стекле. Маленькая, сухая ладонь. Такая ладонь бывает у людей, которые всю жизнь мыли чашки, стирали тряпки, держались за поручни автобусов, гладили детей по головам, а потом однажды обнаружили, что собственные руки стали похожи на корни. — Давай книгу, — сказал Серёга. — Я передам. — Нельзя. — Кто запретил? — Покойница. Он хмыкнул. — Покойница мне не указ. Вот это была хорошая фраза. В ней весь Серёга помещался. Живые ему, видимо, тоже не особо были указ, а покойные вообще потеряли право голоса. Удобно жить, когда весь мир у тебя без права подписи. Я сунул карточку обратно в книгу. — Мне нужно лично. — Я сейчас лично тебе врежу. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта

Все шло как по маслу, до тех пор, пока не закончилась упаковка масла. Я выбросил ее в мусор. Заляпался. Последний год я просыпаюсь с мыслью, что участвую в фильме «Шоу Трумана». Актер с меня такой же деревянный, как кусок хлеба, на который я только что нанес масло. Откусил. Жую. Облокотился на барную стойку. Муха сделала зигзаг и приземлилась на столешницу. Она потирала лапки. Я нет. Я не жалуюсь, поймите меня... я скорее в тихом похуе. От этого еще обиднее. Раньше, когда мне что-то не нравилось, я рвался на передовую. Качал права, тряс кулаком и изрыгал из себя поток грубостей. Сквернословил так, что у вашей тетушки завянут ушки. Сейчас я ругаюсь про себя. Тише. Без свидетелей. Мне даже не нужно писать в соцсети о нехватке бензина. За меня это сделали все остальные. Мне не нужно записывать сториз и орать на повышение цен. Я делегировал это. Мне... мне... а что мне? Кажется, с любым проклятием в адрес эфемерного НЕЧТО справится кто угодно лучше. Я стал тихим зрителем. Недавно я прочитал книгу Льва Толстого «О жизни». Бля, лучше бы не читал. Лев Николаевич сам запутался и меня запутал. Разница между нами в том, что я еще жив, и мне легче от этого. Бутерброд был съеден. На столе остались крошки. Раньше я любил шоколадное масло. Сейчас мои пломбы против. Стоматолог, берущий ползарплаты среднестатистического-гражданина-маленького-городка, НЕ ПРОТИВ. Все в кассу. Я не курю, потому что это больно бьет по кошельку. Я не пью, потому что это пиздец как больно бьет по кошельку. Печень и легкие ни при чем. Мне 35. Вся жизнь не впереди. Я человек рациональный. Умею считать и выбрасываю из жизни все производные со знаком минус. Муха поднялась в воздух. Подлетела к форточке и начала биться об стекло. Я бы сделал то же самое, но я не муха. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта

Он написал бестселлер на чужой боли. Теперь героиня его книги вернулась Десять лет назад Ася Зарецкая отказалась от экспериментальной процедуры коррекции памяти. Врачи решили, что её отказ был сформулирован недостаточно ясно. Через несколько дней девушку объявили мёртвой, материалы закрыли, а психотерапевт Даниил Орлов превратил случившееся в главу своей самой успешной книги. Он построил карьеру на признании, которое никто не сумел распознать. Теперь Орлов удалил из себя вину, его ученик начал вспоминать ночь, которой не было в его биографии, а женщина с чужим именем согласилась рассказать, что произошло на самом деле. Здесь каждый скрывал правду, каждый считал своё молчание необходимым и почти каждый однажды выбрал себя. «Психолог, который стёр себя»

Нож для бумаги вошёл под шпагат слишком легко. Илья даже почувствовал короткое разочарование, будто ждал сопротивления от мёртвой женщины и не получил. Шпагат лопнул сухо, с таким звуком, с каким рвутся старые обещания: без драмы, без музыки, просто щёлк — и всё, теперь обратно уже не завяжешь так же. Он положил нож рядом, откинул крышку коробки и сразу понял, что внутри лежит не архив. Архивы пахли пылью, временем, чужими амбициями, иногда плесенью. Эта коробка пахла намерением. Бумага, ткань, старый клей, немного табака, хотя курить Вера, судя по квартире, бросила лет тридцать назад, но табак в таких вещах жил дольше людей. На дне лежали семь свёртков, каждый обёрнут серой плотной бумагой и перевязан тонкой бечёвкой. Никакой случайности, никакого бытового «потом разберу». Аккуратно. Почти торжественно. Как будто Вера Самойлова не хранила эти книги, а хоронила их по одной и теперь, скончавшись, оставила Илье кладбище в коробке. Он не стал сразу вытаскивать всё. Профессиональный идиотизм спасает человека там, где здравый смысл уже сдал ключи. Сначала сфотографировал коробку сверху. Потом каждый свёрток на месте. Потом общий вид, крупный план, подписи. На серой бумаге были имена. Не все фамилии читались сразу: где-то чернила выцвели, где-то Вера писала торопливо, будто злилась на бумагу. Но пометки были ясные. Первая: «Андрей Белов. 12.05.1987. Не отдавать». Вторая: «Л. Громова. Пусть помнит его хорошим». Третья: «Р. К. Он украдёт это снова». Четвёртая: «Тамара. Ей нельзя было возвращаться». Пятая: «После суда. Не раньше». Шестая: «Мальчик. Я виновата». Седьмая лежала на самом дне, завёрнутая в более тёмную бумагу, и на ней не было имени сверху. Только маленькая красная точка, поставленная карандашом. Илья не тронул её. Не из страха. Из той осторожности, с которой человек не давит на синяк, пока не убедился, что это точно его тело. Он достал первый свёрток. «Андрей Белов. 12.05.1987. Не отдавать». Бумага была мягкая от времени, углы потёрлись, бечёвка врезалась в обложку. Илья медленно развязал узел. В таких вещах было что-то мерзко-интимное: пока развязываешь, кажется, что трогаешь чужую застёжку. Под обёрткой оказалась книга в тёмно-зелёном переплёте, без суперобложки, с золотым названием, почти стёртым на корешке. Не редкость, не библиографическое счастье, ничего, ради чего букинист выпрямил бы спину. Обычная книга, каких на развалах по сто рублей, если продавец оптимист, и бесплатно, если идёт дождь. На форзаце — дарственная надпись: «Андрею. Если ты всё-таки умеешь читать между строк — прочти. Л.» Ниже Вера поставила маленькую галочку красным карандашом. Илья ненавидел редакторские галочки. Они всегда выглядели так, будто человек не сомневался: мир обязан быть проверен и одобрен. Между страницами, ближе к середине, лежал конверт. Желтоватый, тонкий, заклеенный старым клеем. На лицевой стороне аккуратно выведено: «Андрею. До субботы». Субботы давно не существовало. Она прошла тридцать девять лет назад, разошлась по чьим-то морщинам, чужим квартирам, болезням, разводам, похоронам, спискам покупок и вечерним таблеткам. Но на конверте она была живая, наглая, требовала успеть. Илья сел. Стул под ним хрипнул так, будто хотел предупредить: не надо, парень. Он всё равно взял нож, поддел край и вскрыл конверт. Если бы Вера хотела, чтобы это лежало закрытым вечно, она могла бы сжечь. Мёртвые вообще любят оставлять живым моральные головоломки, потому что сами уже не краснеют. В письме было три листка. Почерк женский, резкий, местами нервный, но красивый, из тех почерков, где каждая буква вроде бы воспитана, а между строк кто-то курит у окна и плачет от злости. Илья не собирался читать всё. Он собирался определить характер вложения, описать, упаковать, передать в категорию «личная переписка». Так он себе сказал. Потом прочитал первую строку и, конечно, провалился. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта

Гараж Серёги находился за рынком, шиномонтажом и маленьким храмом с облупленной оградой, будто даже Бог здесь принимал людей по записи и с задержкой. Место называлось “Авто-Ресурс”, но буква “Р” на вывеске давно отвалилась, и теперь получалось “Авто-есурс”, что звучало честнее. Ресурса там действительно было мало. Два бокса, бетонный пол в масляных пятнах, печка-буржуйка, календарь с прошлогодней весной, ржавый чайник, запах бензина, железа и мужской тоски, которую никто не называл тоской, потому что для этого здесь были другие слова: “устал”, “достало”, “надоело”, “да пошло оно”. Серёга встретил их у ворот с сигаретой в зубах и видом человека, который уже заранее обиделся на машину Глеба за всё, что она сейчас покажет снизу. — О, северные олени приехали, — сказал он. — Один без рогов, вторая с папкой. Красота. — Ты машину посмотри, — сказал Глеб. — А театр потом. — Театр уже начался, брат. Ты собрался на Белое море на этом ведре. Это не поездка, это вскрытие с элементами туризма. Ася сидела в салоне, пока Глеб раскладывал пандус. Дождь на улице стал мелким, противным, питерским — не падал, а висел в воздухе, как плохая мысль. Она смотрела на гараж и чувствовала, как внутри поднимается усталость. Не физическая даже. Та, которая появляется, когда важное дело слишком быстро обрастает людьми, ремнями, суммами, чужими звонками, поломками и словами “надо посмотреть”. Час назад у неё была линия на карте. Теперь — старый микроавтобус на масляном бетоне и Серёга, который мог одной фразой похоронить всё, не снимая сигареты. Глеб помог ей съехать, не касаясь коляски, пока она сама не кивнула. Это уже стало заметным ритуалом. Глупым, коротким, но нужным. Серёга смотрел на них и молчал. Потом сказал: — Учишься? — Работаю над собой, — буркнул Глеб. — Поздно начал, но машина у тебя ещё хуже, так что есть с кого брать пример. В боксе было холодно. Серёга включил переносную лампу, загнал микроавтобус внутрь и полез под капот. Глеб стоял рядом, сунув руки в карманы. Ася остановилась у стены, где на гвозде висели старые номерные рамки, грязная спецовка и детский велосипед без переднего колеса. Велосипед был розовый, с облезлой наклейкой единорога. В таком гараже он выглядел как оскорбление всей местной философии. Ася кивнула на него. — Твой? Серёга высунулся из-под капота. — Дочкин. Выросла. А выбросить жалко. — Сколько ей? — Четырнадцать. Уже говорит со мной так, будто я приложение, которое давно пора обновить. — Видитесь? — Живём вместе. Пока терпит. Мать её в Архангельск укатила с каким-то мужиком, который обещал дом у реки. Дом оказался бытовкой, река — канавой, мужик — как обычно. Так что дочь у меня. Учится краситься, ненавидеть математику и говорить “пап, не лезь”. Главные женские науки. Он снова скрылся под капотом. Голос изнутри стал глуше. _____ Читать продолжение истории Ссылка скрыта