Mujer judía en el micrófono - blog

Словила гиперфикс на Порфирио Рубиросе — доминиканском дипломате, шпионе, плейбое, автогонщике, контрабандисте, любимом зяте лютейшего диктатора Трухильо и, судя по всему, киллере. Рубироса брал от жизни все и признавался, что готов на любой риск, лишь бы не умереть от скуки. В перерывах между госслужбой и убийствами оппозиционеров он крутил романы с Мэрилин Монро, Авой Гарднер, Ритой Хейворт и Эвой Перон. Да и жены были как на подобор: французская кинозвезда Даниэль Дарье и две богатейшие женщины планеты — наследница табачной империи Дорис Дьюк и наследница сети Woolworth Барбара Хаттон. За время брака Дьюк подарила Рубиросе полмиллиона долларов, особняк в Париже, конюшню с пони для поло, несколько спорткаров и переоборудованный бомбардировщик B-25. После развода дом остался у него, а Дьюк вдобавок назначила бывшему мужу пожизненные выплаты. Брак с Барбарой Хаттон продержался всего 53 дня, но принес Рубиросе кофейную плантацию, еще один B-25, табун первоклассных лошадей, сорок костюмов, двадцать пар обуви и, по воспоминаниям друзей, $2,5 млн отступных. Сам Рубироса после расставания искренне жаловался журналистам, что жена целыми днями валялась в постели с книгой. А читать в постели, сами понимаете, невыносимо скучно. Готова спорить, это единственный задокументированный случай, когда любовь к чтению обошлась человеку примерно в 66 тысяч долларов за день брака. Но у меня вопрос. Почему бывшие жены добровольно отстегивали Рубиросе целые состояния? И насколько это связано с тем, что парижские официанты еще при жизни Рубиросы начали называть гигантские мельницы для перца рубиросами, Rubirosas — в честь его внушительных анатомических особенностей?

Вчера перед сном пыталась представить, как устроены чертоги моей памяти. Пока кажется, что они похожи на кучу спутанных проводов от новогодней гирлянды. Дергаешь за один — и вспыхивает вся цепочка. Разговор, обрывок цитаты, заставка «Форт Боярда», рекламный джингл из нулевых или домашний телефон подруги из 2004 года. Память одинаково бережно хранит миллиард подобных вещей, включая мои подростковые штаны клеш с принтом под гжель и детскую бутылочку с рисунками овощей. Особенно меня интересует бутылочка. Почему я ее помню? В какой ситуации эта информация должна спасти мне жизнь? С книгами то же самое. Я до сих пор помню сюжеты, отдельные сцены и само ощущение от книг, которые когда-то читала с фонариком. Среди них — «Затерянные в Шангри-Ла», мемуары Шерил Стрэйд, «Самая прекрасная Земля на свете» и «Побег из лагеря смерти». Почему при этом подробности некоторых недавно прочитанных текстов выветриваются из головы за пару месяцев? Пока у меня две версии, которые, впрочем, не противоречат друг другу. Первая: память сохраняет то, что вызвало эмоцию. Даже если спустя годы я уже не могу понять, какую именно и по какому поводу. Вторая: после чтения в памяти остается не отдельный файл с названием книги, но новый провод, подключенный к десяткам уже существующих. И чем больше таких соединений, тем выше вероятность, что однажды разговор, цитата или случайный джингл заденут нужный провод — и я обнаружу, что помню гораздо больше, чем думала. Не знаю. А у вас какие мысли?

В «Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари» Иллиес переплюнул самого себя. Если в прошлых, безусловно захватывающих текстах он — почти в прямом смысле — скакал галопом по Европам, то здесь нырнул вглубь и написал свою самую обстоятельную вещь. Или я просто очень люблю добротный докуфикшн? Книга напомнила мне два любимых текста: «Зайца с янтарными глазами» Эдмунда де Вааля и «Дом Витгенштейнов» Александра Во. Как и они, Иллиес на основе дневников и других эго-документов воссоздает жизнь семьи в момент прихода нацистов к власти. Исторический контекст здесь — как у де Вааля и Во — не только значимый фон, но способ подчеркнуть бестолковость и растерянность героев. Основной текст охватывает период с февраля по сентябрь 1933 года. Нацисты только приходят к власти, врубают бешеный принтер, изымают имущество и вынуждают многих представителей интеллигенции — на этом этапе преимущественно еврейской — покинуть страну. Иллиес не случайно выбирает этот узкий отрезок: он позволяет увидеть Маннов в точке максимальной беспомощности. Привычные опоры рушатся, новых еще нет, многие по-прежнему принимают происходящее за морок, который вот-вот рассеется, и пытаются если не приспособиться, то хотя бы договориться с новой властью и собственной совестью. Йозеф Рот как-то писал Стефану Цвейгу, что «Томас Манн просто наивен. У него счастливый дар: писать он умеет лучше, чем думать» — и вряд ли я смогу сказать лучше. Иллиес любит своих героев, но отказывает им в лести. Манны до последнего не хотят эмигрировать. Томас чахнет над златом и при каждом удобном случае вспоминает то сервиз, то деревянный стол, то еще какое-нибудь оставленное в Германии имущество — начисто забывая, что его жена и дети евреи и им угрожает вполне реальная опасность. История не терпит сослагательного наклонения, но я все время думала, что если бы Манн не уехал из Германии, в какой-то момент он оказался бы в концлагере — вероятно, все еще сокрушаясь о брошенном сервизе. При этом Манны для Иллиеса — не только объект наблюдения, но и замочная скважина, через которую отчетливо виден весь мир немецкой эмиграции. Иллиес, разумеется, не ограничивается одной семьей. В поле его зрения попадают Брехт, супруги Фейхтвангер и Хаксли, Арнольд Цвейг — он, кстати, впоследствии временно поселился в Хайфе, — а заодно легион секретарш, любовниц и домоправительниц, без которых жизнь всех этих творческих личностей была бы куда менее сносна, а иногда и значительно менее ярка. В этом, собственно, и состоит главное достоинство Иллиеса — он не превращает людей в памятники самим себе. Пока вокруг них вырастает монструозный Третий рейх, они считают деньги, изменяют друг другу, тоскуют по сервизам и, как Олдос Хаксли, попадают во время секса под падающих с неба фокстерьеров. Никто из них еще не знает, что уже попал в учебник истории, поэтому ведут они себя как обычные люди, занятые главным образом собой. Блестящая работа. #чтопочитать

Я примерно представляла, что такое полевые условия. Не ожидала пятизвездочного отеля с бассейном, спа и гольф-каром, который каждое утро будет доставлять меня непосредственно к раскопу. Насчет еды и прочих бытовых обстоятельств иллюзий тоже не было. Однако за эти дни я выяснила про себя одну вещь: я ОЧЕНЬ люблю комфорт. Но не в смысле шелковых простыней и меню подушек, хотя отказываться от них я бы не стала. Мне нужен нормальный душ, туалет, еда, которая не пахнет холодильником, возможность вечером восстановиться. И желательно место, где можно купить хороший кофе. Раньше мне казалось, что все это относится к необязательным благам цивилизации. Нет горячей воды — потерплю. Неудобная кровать — хрен с ней, посплю так. Невкусная еда — перебьюсь. Люди ездят в экспедиции, ходят в походы, месяцами живут в палатках и не разваливаются. Я тоже не разваливаюсь. Но теперь гораздо лучше понимаю, сколько сил съедает вынужденное бытовое терпилово. Живя в городе, сильно недооцениваешь, сколько ресурса освобождает налаженный быт. В общем, эксперимент оказался полезным: теперь я как минимум знаю пределы своей неприхотливости. Правда, Индия как направление для путешествий после этого открытия отвалилась окончательно.

Стивен Спилберг и Индиана Джонс нанесли археологии невосполнимый урон. Если верить кино, археолог — это подтянутый мужчина, который бегает от огромных валунов, уворачивается от ядовитых стрел и на второй минуте хронометража находит Ковчег Завета. Или хотя бы золотого идола. В действительности я восемь часов сижу на корточках в позе буквы зю, а из всего снаряжения у меня нелепая панама, шпатель и мастерок. И этим мастерком я шестой час подряд пытаюсь отколупать пласт абсолютно дубовой глины. Делаю я это, разумеется, не ради приключений. Ни один разумный человек не пойдет на такое ради приключений. Я копаю в надежде найти хоть что-нибудь, что оправдает мое пребывание в этой перди. Причем к шестому часу требования заметно падают. С утра я, конечно, хочу выкопать череп. Часа через два согласна на бедренную кость. После обеда готова искренне радоваться зубу. Потом — любому убогому фрагменту древнего орудия труда, лишь бы получить моральное право посмотреть на эту знойную пустошь и сказать: «Видите? Я не просто так уничтожила здесь свои суставы». И вот я наконец что-то нахожу. Небольшой кусок камня, ровно сколотый с нескольких сторон и слегка заостренный. Для здешних камней такие аккуратные сколы нехарактерны, поэтому есть вероятность, что какой-нибудь Homo erectus действительно держал его в руках и что-то им обтесывал. И вроде бы жаловаться после такого совершенно неприлично. Не каждый день находишь предмет, к которому последний раз прикасались миллион восемьсот тысяч лет назад. В нормальной жизни от одной этой мысли должно сносить крышу. Но после шести часов вот этого всего крышу, увы, не сносит. Потому что да. Возможно, рукотворный скол. Очень древний. Потенциально важный. Но где кости? Где зубы? Где череп хотя бы какого-нибудь приличного млекопитающего? Где, в конце концов, справедливость?

Кузя время от времени хрипит и хрюкает, как мопс. И если для брахицефалов это дело житейское, то для эрделя — аномалия. Поэтому решили проверить ему сердце и легкие. Найти в Грузии хорошего ветеринарного кардиолога и специалиста, который умеет нормально делать и читать рентген животных — задача со звездочкой, но я справилась. Кузе сделали ЭХО сердца, кардиограмму, рентген всей бабки собаки, измерили давление, послушали и для полноты картины вставили градусник в попу. Врач посмотрел результаты и говорит: — Сердце хорошее. Легкие хорошие. Трахея хорошая. Есть вариант гиперплазии нёба, но скорее что-то аллергическое. Попробуйте для начала купить домой очиститель воздуха. Помните, я писала про НИИ Говнологии и Кузин дисбиоз? У мужа в детстве тоже был дисбиоз. Ладно, подумала я, одно совпадение еще ничего не значит. Потом оказалось, что Кузя тревожный и легковозбудимый. Прямо как я. Надо ли говорить, что муж в детстве похожим образом кашлял, пока родители таскали его по врачам и пытались понять, на что у ребенка аллергия. Я подозревала, что со временем питомцы становятся похожи на хозяев. Но думала, что речь идет о характере и привычках, а не о том, что пес из Ярославля постепенно превратится в типичного ашкеназа с полным набором соответствующих особенностей. Не удивлюсь, если выяснится, что у Кузи еще и непереносимость лактозы. А очистители воздуха, если знаете хорошие, можете советовать.

Пока мы копаем и просеиваем квадрат за квадратом, я прошу археологов рассказывать мне профессиональные кулстори. Вчера слушала про копролиты. Копролиты — это, если говорить прямо, окаменелое говно и по совместительству золотая жила для науки. Внутри них могут сохраняться остатки последнего обеда, чешуя, пыльца, паразиты и даже фрагменты ДНК. Гиорги, которого я упоминала, в 2021 году откопал в Орозмани копролиты гиен и был этому совершенно неиронично рад. Впрочем, радость была вполне оправданной. В том же 2021 году ученые просканировали на синхротроне во Франции копролит польского силезавра возрастом 230 миллионов лет и обнаружили внутри новый вид древнего жука — Triamyxa coprolithica. Ископаемые насекомые обычно доходят до нас в виде плоских отпечатков, будто цветы, засушенные между страницами. Но эти жучки сохранились целыми — даже усики и мельчайшие суставы остались на месте. Подобная сохранность обычно встречается только у насекомых, застывших в янтаре, но, судя по всему, древний копролит справляется с консервацией не хуже. Получается, даже в говне можно найти что-то полезное.

Приехала в поле к утреннему выпасу коров и овец, села в траве читать «Патату и Кулури» Шаши Мартыновой — без особых ожиданий и уж точно без намерения что-нибудь об этой книге писать. Но теперь мне хочется, чтобы «Патату» прочел каждый. Формально это детский текст, но взрослым он нужен ничуть не меньше. Особенно тем, кто когда-нибудь чувствовал себя белой вороной, пятым колесом, существом без подходящего места в мире. Тем, кто не мог найти своих и привык считать собственную непохожесть на окружающих недостатком. Патату — птица, которая не может переливисто петь и знает лишь три ноты, находит на обочине Кулури — зачерствевший, брошенный людьми бублик. Два никому не нужных существа встречаются и постепенно становятся друг для друга домом, поддержкой и спасением. Я восприняла «Патату» как высказывание об аутичных людях — в том числе невербальных, которым зачастую особенно трудно установить связь с окружающим миром и почувствовать, что в нем есть место и для них. Но это, конечно, лишь одна из возможных трактовок. Каждый, как известно, читает в меру собственной испорченности — или собственной боли. Это невероятно нежный и волшебный текст, который при всей серьезности читается влет и разбивает сердце. Да и книга сама по себе сделана как маленькое произведение искусства: буквицы, резные развороты, нежные иллюстрации, которые хочется рассматривать. И переводилки с Патату в нагрузку. В общем, восторг, красота, благодать и огромная радость. И очередное напоминание, что иногда детские книги бьют наотмашь не слабее взрослых. #чтопочитать

Вычитала у Флориана Иллиеса историю про себя. Писательница и журналистка Сибилла фон Шёнебек приезжает на виллу к своей матери, заядлой морфинистке Лизе Маркезани. Мать трое суток не выходит на связь, дом пропах эфиром, которым Сибилла дезинфицирует перед уколом шприцы, а из-за запертой двери спальни слышны стоны. Тут Сибилла замечает, что нижняя часть деревянной двери выломана, и из образовавшейся дыры ей навстречу на четвереньках выползает мать. Выясняется, что Лиза запиралась от служанки, которая отбирала спрятанные в постели бутылки. Однажды она потеряла ключ, а выпить хотелось настолько, что она расколотила дверь утюгом и пролезла внутрь через дыру. А потом привыкла — удобно же. В тот же вечер потрясенная Сибилла во всех подробностях пересказывает эту сцену своей подруге Марии Хаксли. Мария той же ночью шепчет все услышанное на ухо мужу Олдосу. И уже на следующее утро Олдос Хаксли увековечивает сюжет в своем романе «Слепец в Газе». Вспомнила я это вчера. Лежу после раскопок на кровати, пытаюсь восстановить способность соображать, и тут в комнату влетает соседка: — Срочно спускайся вниз! Там пришел хозяин гостиницы, говорит, наше здание — это бывший автовокзал! Вдруг ты что-то еще выяснишь, а потом про это напишешь! Надо ли говорить, что я пулей вылетела из комнаты? Пишущие люди в этом плане сороки. Если история блестит и переливается — своей дикостью, абсурдностью или комизмом — пройти мимо становится невозможно. Однако хорошие истории чаще всего зачем-то пытаются сохранить в тайне. А зря. Считайте это приглашением рассказывать мне все САМОЕ странное, нелепое и невероятное, что случалось с вами, вашими родственниками или знакомыми. Особенно если рассказ начинался со слов: только никому.