Еврейка у микрофона - блог

В лютом восторге от «Проклятой земли». Хоррор о строительстве глэмпинга в тверской глуши оказался совсем не тем, чем кажется. Бодрая история о дауншифтинге и трудностях малого бизнеса обернулась исследованием феноменальной способности человека до последнего игнорировать зло у себя под носом, а когда не замечать его уже невозможно — упрямо к нему приспосабливаться. Света Тюльбашева однозначно написала одну из лучших книг года. Молодая семья — Аня, Леша и маленький Лев — приезжает в почти заброшенную деревню Асташово, чтобы открыть там глэмпинг. И пока они перестраивают старый дом, голыми руками вбивают в проклятую землю сваи для будущих шатров, параллельно участвуя в код-ревью по зуму, в заброшенной усадьбе Астафьевых, что неподалеку, просыпается черт знает что. В начале XX века дети графской семьи один за другим умерли при неясных обстоятельствах, а затем исчезли и остальные обитатели дома. Теперь руины привлекают любителей паранормального: они приезжают по ночам, перелезают через забор и снимают влоги о проклятии, призраках и якобы убитой здесь ведьме. Маленький Лев находит себе новую подружку — криповую девочку в платье принцессы, а Аня и Леша пытаются заручиться поддержкой не вполне вменяемых соседей и таки открыть несчастный глэмпинг. Автор строит повествование на двойном контрасте. С одной стороны — лихорадочный, ультрасовременный ритм жизни героев, в котором легко узнать себя. С другой — липкое, древнее, непроглядное зло, затаившееся в туманных тверских лесах и руинах дворянского гнезда. Из столкновения этих, казалось бы, несовместимых вещей, жанровый хоррор довольно быстро вырастает во вполне себе серьезную социальную драму и полигон для исследования конфликтов между своими и чужими, рациональным и мистическим, желанием уехать и невозможностью сбежать. Роман полифоничен. Короткие главы, письма из прошлого, дневники и посты на «Паранормальной России» (любопытно, подскочил ли трафик у реального подобного сайта?) постоянно меняют угол и дальность обзора. Читатель почти всегда знает чуть больше героев — и все же недостаточно, чтобы понять, что произойдет дальше. При этом полифония не размыкает повествование, а парадоксальным образом делает его герметичнее. Действие замкнуто между деревней, полем, лесом, рекой и усадьбой. Внешний мир существует где-то за трассой, но постепенно перестает казаться доступным. Даже письма, дневники и вставки с форумов паранормальщиков не расширяют пространство, а еще плотнее его запечатывают. Сколько бы людей ни пытались объяснить случившееся, все дороги будут вести в Асташово. «Проклятая земля» устроена заметно сложнее «Леса». Обычно во время чтения я автоматически разбираю текст на запчасти: отмечаю, как он работает и за счет чего удерживает внимание. Здесь же некоторые механизмы оказались настолько тонкими, что я почувствовала их действие, но так и не смогла понять, как именно они устроены. Вау! #чтопочитать

В этом году Подписным изданиям исполняется сто лет. У меня с ними связана важная история. Я не раз слышала, что для многих «местом-якорем» становится Макдоналдс. В какой бы точке мира ты ни оказался, заходишь внутрь, а там все знакомо и понятно. Плюс-минус одинаковое меню, одинаковые запахи, одинаковое устройство пространства. В этой предсказуемости и кроется суперсила Мака: на короткое время он способен подарить ощущение дома там, где у тебя нет ничего своего. Сколько себя помню, у меня так было с Подписными. Каждый раз, переступая их порог, я ловила себя на мысли: «Ну все, я дома». Если в Петербурге накрывала тоска, я шла в Подписные, брала какао с зефирками в «Знакомьтесь, Джо», а позже — кофе в «Подписных булочках» наверху. Садилась у окна и наблюдала за городом. Чуть больше двух лет назад я снова сидела у панорамного окна на первом этаже, пила кофе и вспоминала, как еще школьницей точно так же устраивалась здесь с чашкой. В этот момент в зал вошел мужчина с огромным кудрявым эрдельтерьером. Хозяин принялся неторопливо изучать полки, а пес невозмутимо ждал, шаг в шаг следуя за ним. Помню, я тут же принялась записывать мужу восторженные кружочки, мол, смотри, какое чудо! Какая невероятная собака! Чуть позже, когда мужчина сел за соседний столик, пес подошел ко мне, повилял хвостом и со всей дури облизнул мне лицо. Это стало последним аргументом в пользу собственного эрдельтерьера. Мы как раз думали о собаке и выбирали между вельштерьером, эрделем и фоксом — а тут один из кандидатов сам подошел сообщить, что обсуждение окончено. Берите эрделя, и все тут. Предоплату за только что родившегося Кузю я вносила там же, в Подписных. Выходит, магазин повлиял не только на то, что я читаю, но и на то, кто теперь преданно встречает меня дома. И этой счастливой истории никогда бы не случилось, если бы не книжный на Литейном. Свой вековой юбилей Подписные отметят грандиозным фестивалем Книжный сад, который пройдет с 4 по 6 сентября. Если бы я сейчас была в Петербурге, то, роняя тапки, побежала бы туда к самому открытию. Послушала бы Михаила Иванова, Алену Долецкую, Марину Степнову и Ольгу Птицеву, сходила бы на дискуссию о том, как за сто лет изменились книжный дизайн и иллюстрация, поучаствовала бы в книгодейтинге, наелась знаменитых булок и затарилась юбилейной сувениркой. Но прежде всего — просто поздравила бы любимейший магазин, который в буквальном смысле рос вместе со мной. Безумно жаль, что я не смогу прилететь в Петербург в эти даты. Сходите на фестиваль за меня, пожалуйста. И передайте Подписным, как сильно я их люблю.

Лето обладает неприятным свойством заканчиваться ровно в тот момент, когда к нему только-только успеваешь привыкнуть. Но у нас есть еще несколько часов, поэтому предлагаю потратить их на самое приятное и вспомнить то хорошее, что произошло за последние три месяца. И похвастаться этим! Может вы съездили на лучшую в жизни рыбалку? Прочитали книгу, ради которой добровольно не спали до трех ночи? Взошли на Эверест? Освоили навык, который еще в мае казался совершенно недоступным? Сделали что-то, на что долго не решались? Выиграли в лотерею? Научились выбирать реально сладкий арбуз без привлечения старших родственников? Хочу почитать коллективный best of. Хвастайтесь, делитесь, присылайте фотографии и ни в чем себе не отказывайте.

В начале 1980-х по заказу Министерства энергетики США исследователи пытались придумать, как объяснить далеким потомкам, что под землей скрыта смертельная опасность. Представьте, что спустя десять тысячелетий кто-нибудь придет бурить скважину прямо на месте ядерного могильника вроде WIPP (Waste Isolation Pilot Plant) в Нью-Мексико. Как донести до него, что этого делать не стоит? Особенно с учетом, что за 10 тысяч лет языки либо вымрут, либо изменятся до неузнаваемости, государства рухнут, а привычные обозначения утратят смысл? В разные годы предлагали самые причудливые решения. Семиотик Томас Себеок придумал ядерное жречество — сообщество специалистов, которое сохраняло и передавало бы знания о радиации, а также поддерживало запреты с помощью мифов и ритуалов. Другие исследователи разрабатывали архитектуру ужаса — поля гигантских шипов и прочие негостеприимные ландшафты, которые должны были бы одним своим видом вызывать тревогу и желание уйти. Третьи, явно фанаты сюрреализма, делали ставку на котиков. В 1984 году Франсуаза Бастид и Паоло Фаббри предложили вывести ray cats — кошек, которые меняли бы окрас под воздействием радиации. Они рассчитывали, что животные, живущие рядом с человеком тысячелетиями, продолжат сопровождать его и в будущем. Но оставался вопрос: как потомки догадаются, что кот, допустим, посиневший, — это не благословение богов, а повод срочно сматывать удочки? Для этого значение сигнала предлагалось заранее закрепить в мифах и пословицах. Создать фольклор с главным посылом: «если котик посинел — бросай все и беги». В 2014 году музыкант Emperor X даже записал песню Don’t Change Color, Kitty, которую по замыслу следовало сделать настолько прилипчивой, чтобы она моментально въедалась в мозг, и тем самым — в коллективную память. Впрочем, от романтики с котиками и жрецами впоследствии пришлось отказаться. Позднее для WIPP разработали более практичный сценарий: земляной вал, гранитные монументы с надписями, подземные маркеры и дублирование данных в мировых архивах. Но и то был лишь план для будущего консервирования, т.к WIPP пока продолжает принимать отходы. Однако вся эта история занимает меня скорее с точки зрения истории мысли: как исследователи, решавшие задачу безопасности технологий, оценивали человеческую природу, перспективы прогресса и регресса. Себеок буквально допускал мир, в котором потомки технически способны добраться до радиоактивных отходов, но уже не понимают, что такое радиоактивность. И удерживать их от этого предлагалось с помощью мифов и табу. По большому счету, полный back to Ancient Egypt. Там тоже делали ставку на жрецов, запретные места и, конечно, на котиков.

Наблюдаю за кейсом Анны Виленской и Страдариума. Для тех, кто не знает: Виленская совместно со Страдариумом выпустила курс о средневековой музыке. И тут разверзлись бездны, а из бездн на свет полезли музыковеды. Они кричали: Мозги-и-и! В курсе неточности! Лютневая музыка 13 века была не такая! Оговорюсь сразу: я ничего не смыслю в средневековой музыке, но судя по объему претензий, бреши в материале действительно есть. И разбирать их, безусловно, нужно: продукт платный, а статус популяризатора не освобождает от фактчека. Жаль, конечно, что до проверок дошло уже постфактум, но Виленская пообещала внести правки и вернуть деньги недовольным. Думаете, на этом все? Как бы не так. Жили себе музыковеды, покрывались патиной, и тут — бац! — им наконец выпал шанс высказаться по вопросу, о котором широкая общественность в жизни бы их не спросила. На арену они вышли изголодавшимися по вниманию за пределами консерваторий, поэтому разбор ошибок довольно быстро перерос в травлю. Едва ли кто-то включает задорный научпоп ради получения фундаментального академического образования. А если и включает — что ж, у меня для них плохие новости. Научпоп — это в первую очередь увлекательный досуг и легкий вход в тему, способ разжечь любопытство. Тем удивительнее было наблюдать не хлесткую профессиональную дискуссию, но количество вроде как вменямых людей, с нескрываемым удовольствием бросившихся объяснять, что Виленская бездарна, некомпетентна и вообще зря открыла рот. На старте канала я наслушалась подобного в избытке. Кого-то триггерило отсутствие у меня диплома филфака, кого-то — паршивый журфак вместо литинститута, кого-то — сам факт моего существования в публичном поле. При этом к самому контенту претензий обычно не возникало. И вот что думаю. Безотносительно кейса Виленской, в какой-то момент любая вкусовщина, поданная под видом обратной связи, стала считаться полезной. Но фидбек не равен сливу агрессии. У валидной обратной связи есть четкая цель и хотя бы теоретическая возможность что-то исправить. В противном случае это банальный хейт и простое советское хамство. Впрочем, я все равно в восторге от самого факта, что люди яростно спорят о средневековом музыковедении. Такого накала страстей в инфополе не было уже лет семь. Хотя ради исторической достоверности, за которую так борются музыковеды, им стоило бы не писать посты, а подраться на лютнях.

С уходом за волосами я прошла все стадии: протоколы, схемы и советы с реддита в духе «у девушки из Юты ну точно такие же кудри, как у меня, а вот топ-5 ее банок». На поиск нормального диффузора тоже ушло немало времени. Пока найдешь тот самый, обычный фен успеет не раз превратить тебя в одуван. В какой-то момент я вообще сушила волосы через дуршлаг: складываешь кудри в металлический дуршлаг с ручкой и сушишь их вниз головой на щадящем режиме. И ведь получалось неплохо! Пробовала гель из льняного семени. Практиковала плоппинг. Делала кудрявую стрижку на сухие волосы. В общем, экспериментальный багаж у меня солидный. Поэтому могу авторитетно заявить: ничего лучше натурального шелка для кудрей пока не придумали. Материал супернежный, он не травмирует волосы, сохраняет кудри и не впитывает ночной уход ни с волос, ни с кожи, а еще практически не накапливает бактерии, поэтому можно смело спать лицом в подушку. Если вы спите на шелковых наволочках или используете шелковые полотенца, то понимаете, о чем я. У меня наволочка и тюрбан-полотенце от Ayris Silk. Спишь на такой наволочке — и завиток за ночь почти не деформируется. Там стопроцентный органический шелк какого-то особо плотного плетения, который специально полируют до состояния идеальной гладкости, поэтому волосы за него не цепляются, завиток не разрушается и не пушится. Для тех, кто обычно просыпается с гнездом на голове — это маст. А тюрбан-полотенце я надеваю сразу после мытья. Он забирает лишнюю воду без жесткого трения (опять же, за счет шелка внутри), и потом остается совсем немного досушить волосы диффузором. Думаю, для прямых волос он тоже будет полезен, т.к меньше трения — меньше пуха и спутывания, особенно на концах, а значит и меньше секущихся кончиков. Заказывать лучше на официальном сайте Ayris Silk. С промокодом ЕВРЕЙКА выйдет на 7% выгоднее, а если применить его к товарам недели, скидка составит до 32%. Хайли рекоммендед. Для кудрявых волос это действительно геймченджер.

С клокочущей, подступающей к горлу яростью дочитала повесть Натальи Баранской «Неделя как неделя». Крохотный текст, написанный в 1969 году, в свое время наделал много шума, затем надолго был забыт, а потом я наткнулась на волну охающе-ахающих отзывов и поняла: мне надо. Все начинается с анкеты, которую социологи раздают сотрудницам НИИ, где работает главная героиня Ольга: исследователи пытаются понять, как повысить рождаемость и «почему советские женщины не хотят рожать». По какой причине опрашивают исключительно женскую половину коллектива — вопрос риторический. Впрочем, один из пунктов требует подсчитать, сколько часов уходит на быт, сон и досуг, и Ольга начинает буквально по минутам восстанавливать, как проходит ее жизнь. Получившийся хронометраж наглядно показывает, сколько времени и сил съедает работа, которую принято не замечать. При этом Ольга утопает в чувстве вины. Ей кажется, что она плохая мать, никудышная сотрудница и так себе жена. На деле героиня нечеловечески измотана, но признаться себе в этом не может, т.к все внешние атрибуты успешной советской женщины — муж, двое детей, любимая работа — на месте, а значит, жаловаться вроде как не на что. И неважно, что в свои двадцать шесть она уже с ужасом оглядывается назад, пытаясь понять, куда и когда успела бесследно утечь ее молодость. Помощи от старшего поколения нет, поэтому справляться приходится вдвоем с мужем. Точнее, «вдвоем», ведь оба взрослых работают полный день, но весь быт по умолчанию лежит на Ольге. И хотя ее Дмитрий — далеко не худший вариант и способен к состраданию, он саботирует домашние дела или делает их НАСТОЛЬКО спустя рукава, будто намеренно добивается, чтобы его больше ни о чем не просили. В итоге Ольга снова остается один на один с работой, детьми и бесконечным бытом, который почему-то считается общим. Несмотря на дневниковую форму, в тексте нет ни жалоб, ни нытья. Тяготы описаны между делом, как нечто привычное — никаких намеренных перегибов или искусственной драмы. Но отсутствие надрыва только усиливает ощущение дикой несправедливости. Баранская одной из первых в СССР заговорила о том, насколько советская картинка «счастливой матери и труженицы» расходится с реальностью. Потому что, чтобы одновременно добросовестно работать, вести хозяйство, быть чуткой женой, вовлеченной матерью, верной подругой, ответственной коллегой и не поехать головой, нужно быть семируким восьмихуем, коим ни одна женщина не является. Однозначный мастрид. #чтопочитать

Словила гиперфикс на Порфирио Рубиросе — доминиканском дипломате, шпионе, плейбое, автогонщике, контрабандисте, любимом зяте лютейшего диктатора Трухильо и, судя по всему, киллере. Рубироса брал от жизни все и признавался, что готов на любой риск, лишь бы не умереть от скуки. В перерывах между госслужбой и убийствами оппозиционеров он крутил романы с Мэрилин Монро, Авой Гарднер, Ритой Хейворт и Эвой Перон. Да и жены были как на подобор: французская кинозвезда Даниэль Дарье и две богатейшие женщины планеты — наследница табачной империи Дорис Дьюк и наследница сети Woolworth Барбара Хаттон. За время брака Дьюк подарила Рубиросе полмиллиона долларов, особняк в Париже, конюшню с пони для поло, несколько спорткаров и переоборудованный бомбардировщик B-25. После развода дом остался у него, а Дьюк вдобавок назначила бывшему мужу пожизненные выплаты. Брак с Барбарой Хаттон продержался всего 53 дня, но принес Рубиросе кофейную плантацию, еще один B-25, табун первоклассных лошадей, сорок костюмов, двадцать пар обуви и, по воспоминаниям друзей, $2,5 млн отступных. Сам Рубироса после расставания искренне жаловался журналистам, что жена целыми днями валялась в постели с книгой. А читать в постели, сами понимаете, невыносимо скучно. Готова спорить, это единственный задокументированный случай, когда любовь к чтению обошлась человеку примерно в 66 тысяч долларов за день брака. Но у меня вопрос. Почему бывшие жены добровольно отстегивали Рубиросе целые состояния? И насколько это связано с тем, что парижские официанты еще при жизни Рубиросы начали называть гигантские мельницы для перца рубиросами, Rubirosas — в честь его внушительных анатомических особенностей?

Вчера перед сном пыталась представить, как устроены чертоги моей памяти. Пока кажется, что они похожи на кучу спутанных проводов от новогодней гирлянды. Дергаешь за один — и вспыхивает вся цепочка. Разговор, обрывок цитаты, заставка «Форт Боярда», рекламный джингл из нулевых или домашний телефон подруги из 2004 года. Память одинаково бережно хранит миллиард подобных вещей, включая мои подростковые штаны клеш с принтом под гжель и детскую бутылочку с рисунками овощей. Особенно меня интересует бутылочка. Почему я ее помню? В какой ситуации эта информация должна спасти мне жизнь? С книгами то же самое. Я до сих пор помню сюжеты, отдельные сцены и само ощущение от книг, которые когда-то читала с фонариком. Среди них — «Затерянные в Шангри-Ла», мемуары Шерил Стрэйд, «Самая прекрасная Земля на свете» и «Побег из лагеря смерти». Почему при этом подробности некоторых недавно прочитанных текстов выветриваются из головы за пару месяцев? Пока у меня две версии, которые, впрочем, не противоречат друг другу. Первая: память сохраняет то, что вызвало эмоцию. Даже если спустя годы я уже не могу понять, какую именно и по какому поводу. Вторая: после чтения в памяти остается не отдельный файл с названием книги, но новый провод, подключенный к десяткам уже существующих. И чем больше таких соединений, тем выше вероятность, что однажды разговор, цитата или случайный джингл заденут нужный провод — и я обнаружу, что помню гораздо больше, чем думала. Не знаю. А у вас какие мысли?