Jewish woman at the microphone - blog

Прочитала, что в родной Самарской области ввели временные ограничения: 40 бенза или 100 литров дизеля в руки — и ни каплей больше. Ну, думаю, в Европе такой финт, может, и сработал бы. Но в РФ? Нет, люди по-любому найдут, как это обойти. И так как в секретном чатике я играю роль массовика-затейника, время от времени загадывающего загадки, пошла уточнять у участников, как теоретически можно было бы обойти ограничение. Первой включилась главная по квизам — человек, который играет во все виды квизов, включая те, о которых вы не слышали. — Можно переодеться и сделать несколько подходов по 40 литров, — предложила она. — Или договориться с дальнобойщиками и устроить цепочку перелива бензина прямо на трассе, как в каком-нибудь постапокалипсисе. Я уточнила условия задачи: человек находится один на один с бензоколонкой, а позади него — легион водителей, ждущих своей очереди. Карусель по типу «встань в конец очереди» тоже не сработает. — Тогда можно привести родственников, — не сдавалась главная по квизам. — Или друзей. Или нанять людей, которые будут делать вид, что им тоже нужен бензин. — Вик, блин, скажи ответ, — попросили в чате. Но главную по квизам было не остановить. — Нет, подождите. Можно заправить канистру, потом бак, потом снова канистру… Тут единственный мужчина в чате предложил попросить сотрудника заправки купить бензин на себя и заплатить ему сверху, но я ответила, что взятки запрещены. — Но это не взятка, а плата за услугу! — парировала главная по квизам. В это время в чат летящей походкой вошла самая милая участница, любительница розовых платьев и футболок с наивными принтами, и предложила отмудохать соседей по очереди. А кто победил — тому, говорит, и бензин! К тому моменту комментарии под исходной новостью уже настоялись, и первым висел совет пробить бензин двумя чеками. Ну или тремя. Я рассказала об этом в чате, и главная по квизам разочарованно протянула: «И всё? Так просто? У меня аж либидо упало».

Нашла лучший способ использовать ИИ для книжных рекомендаций. Обычно я заходила с очевидной стороны: вот моя электронная библиотека, вот любимые авторы, вот книги, которые я дочитала до конца и осталась в восторге. Проанализируй, дорогая машина, и выдай что-нибудь похожее. Но в этот раз я пошла другим путём. Моя личность во многом держится на музыке опопсевшего The Weeknd. Я слушала его EP ещё тогда, когда Абель Тесфайе не собирал стадионы, не ходил с дурацким «ананасом» на голове и заливал треки не на стриминги, а анонимно на ютуб. Разбуди меня в три ночи — я процитирую любой трек из Kiss Land, House of Balloons, Beauty Behind the Madness и Echoes of Silence. Друзья даже не спрашивают, что включать в машине. И вот я подумала, а что, если искать книги не по авторам, жанрам и темам, а по вайбу? Не «я люблю Франзена, подкинь еще одну 700-страничную сагу про дисфункциональную семью», а: какие книги ощущаются так же, как House of Balloons или Kiss Land? Что может быть их литературным эквивалентом? Чтобы было понятно, разберем один альбом. Например, Kiss Land — это холодный, параноидальный R&B про жизнь в туре, чужой город и ощущение, будто тебя резко выдернули из привычной среды. Абель, который до того, как стал известным, почти не выезжал из Торонто, оказался на другом конце света, в Токио, — и записал альбом не столько про путешествие, сколько про ужас от него. Он называл это честным страхом и вдохновлялся хоррорами Карпентера и Кроненберга. Отсюда крики на записях и тревожные синты. ИИ неплохо работает с данными, поэтому я предположила, что он декомпозирует то, что называют вайбом, разложит тексты песен на составляющие: атмосфера, герой, пространство, темп и эмоции, и предложит книги с похожим сеттингом. И это сработало! Причем часть книг я не то что не читала — я бы до них в жизни сама не добралась. Не представляю ситуацию, в которой меня внезапно заинтересовали бы дневники сутенера 1970-х или «неуютная книга про эротизацию скорости, металла, травмы, машин и отчуждения» — она же «Автокатастрофа» Джеймса Балларда. По-моему, кайф. Поделюсь промтом, который можно подставить под любого артиста, альбом или песню: Порекомендуй книги, которые похожи по вайбу на музыку X, особенно на песню/альбом Y. Мне нужны не книги о музыке и не совпадения по поверхностным темам, а литературные эквиваленты звучания: атмосфера, герой, город/пространство, темп, эмоции. Сначала коротко разложи вайб X/Y на 5–7 ключевых признаков, потом предложи 15–20 книг. Для каждой объясни, почему она подходит и с какой стороной X/Y рифмуется. Предлагай неочевидное. Промт копируется нажатием и работает не только с музыкой. Инжой.

Не придумала, что написать под новыми фото, так что смотрите так.

Больше книг о чтении я люблю только книги о книготорговле, но с этой у меня примерно 125 раз (по количеству половины страниц, всего их в книге 250) сгорела жопа. Виной тому частично, конечно, мои ожидания. От книги с названием The Art of Libromancy: On Selling Books and Reading Books in the Twenty-first Century ждёшь каких-то инсайдов из мира книготорговли: тематических лайфхаков, внутрянки работы книжных, наблюдений о покупателях, выкладках, продажах и всём таком. Вместо этого получаешь левую агитку с предложениями «позитивно дискриминировать» белых авторов, потому что, по мнению Джоша Кука, прогрессивный книготорговец обязан продвигать писателей из маргинализированных сообществ, чтобы «выровнять игровое поле», исторически смещённое не в их пользу. На протяжении всего текста Кук яростно продвигает идеи в духе: если одни магазины вынужденно политизированы (анархистские, например), то и «белые», т.е консервативные, по умолчанию не могут быть нейтральными. Вообще в книге столько левых оценок вроде artificially white industry, hegemonic identities и white booksellers, что в какой-то момент мне честно пришлось прогнать пару глав через ЛЛМ’ку. Есть масса способов хорошо провести время, и чтение алых фантазий в них не входит. Но есть и плюсы. Если прорваться через Красное море, вас в какой-то момент прибьёт к более адекватным берегам, и Кук начнёт говорить по делу. Расскажет про устройство американских независимых книжных, работу книготорговцев и организацию торгового пространства; поделится мыслями о том, как опытный продавец может увеличить продажи — мои страдания были вознаграждены! — и как повышать лояльность сотрудников. Не без «поделить и раздать», конечно, но куда более терпимо. Во второй половине книги Кук подробно пишет про варианты выкладок и организацию пространства в магазине, предлагает делать персональные подборки от сотрудников, выкладки от постоянных покупателей и мемные стенды с расчётом на виральность в соцсетях. Неплохо. Ещё понравилась идея дробить секции на поджанры, делать тематическое деление внутри разделов и даже группировать книги по внутренним характеристикам. Например, по тому, кто в них умирает, количеству персонажей, описаниям трапез, профессии главного героя или преобладающей эмоции, которую вызывает текст. Однако потом всё снова скатывается к White Supremacy. Автор заявляет, что Трамп стал президентом в том числе потому, что издатели и книжные магазины десятилетиями продавали книги правых радикалов. Впору вспомнить тезисы о том, что в подростковой жестокости виноваты компьютерные игры. В качестве решения Кук предлагает книжным отказаться от продажи книг республиканцев и комментаторов Fox News, а взамен усиливать голоса «маргинализированных сообществ», что бы это ни значило. В конце есть пара небезынтересных глав про чтение, читательский опыт и книготорговлю во время ковида. Но, поскольку автор никак не мог остановиться и продолжал сводить всё к дискриминации и страшному капитализму, остановиться пришлось мне. P.S. Для тех, кто любит додумывать, сразу проясню. Я за разнообразие и репрезентацию, но не считаю, что их можно достичь топорными искусственными ограничениями. И да, я понимаю, когда автор принадлежит к меньшинству и рассказывает о его проблемах изнутри. Но Кук — цисгендерный белый мужчина. Не могу отделаться от чувства, что этот текст — не что иное, как желание вписаться в повестку и продать побольше копий неким, как он это называет, «маргинализированным группам». #чтопочитать

Меня последнее время не отпускает мысль, что современная психология как-то чересчур уверовала в свободу воли. Не в скромную свободу воли философов, которые до сих пор не решили, есть она или нет, а в её бодрую прикладную версию, мол, ты автор своей жизни, хозяин судьбы, всё в твоих руках, нет проблем, есть задачи. Звучит окрыляюще, как реклама ред булла, но только с утра и после завтрака, когда жизнь в целом складывается. Проблема в том, что у этой веры есть обратная сторона. Если ты можешь выбрать буквально всё, значит, за всё, что пошло не так, тоже отвечаешь ты. Даже если это всё от тебя не зависит. В результате ты не просто оказываешься в паршивой ситуации — ты ещё и в паршивом состоянии, а это состояние теперь тоже твой провал. Я с этим категорически не согласна. Идея о состоянии как о выборе работает только в относительно спокойные времена. Пока жизнь более-менее предсказуема, пока на тебя падают капли дождя, а не обломки ракет, тогда действительно можно говорить о решениях, установках и отношении к происходящему. В остальных случаях теория свободы воли оборачивается теорией тотальной ответственности, и человек в итоге чувствует вину за то, что не всемогущ. Дай человеку честный выбор — и он, ежели психически и физически здоров, выберет безопасность, созидание, любовь, цветочки и маленький свечной заводик. Но выбор существует не в вакууме. Он всегда чем-то ограничен, и чем жёстче эти ограничения, тем меньше пространства для той самой свободы воли, о которой так любят говорить. А значит, тем меньше смысла искать причину происходящего исключительно в себе. Не всякую боль можно переработать, не всякую потерю получится компенсировать осознанностью, и не всякий кризис можно превратить в точку роста. Так что дело не всегда в том, что человек плохо поработал над собой. Иногда снаружи действительно происходит какая-то херня.

Недавно заказала куриный шашлык, а готовили его, как выяснилось, на курдючном жире. Сначала, конечно, попыталась съесть. Съела пару кусков и сидела, уговаривая себя, что не так уж и страшно. Жалко же. Деньги уплочены, а выбрасывать еду вроде как неправильно. Потом подумала: подождите, то есть я сейчас добровольно ем то, от чего меня мутит уже на уровне запаха? Ради чего? И не стала есть. Дело, понятно, не в шашлыке. Просто такая ерунда лучше всего выдаёт количество внутренних дурацких установок. Надо доедать. Надо быть полезной. Надо стараться. Надо не лениться. Надо делать всё идеально — а не выйдет идеально, лучше вообще не начинать. Кому надо? Зачем надо? В детстве я занималась танцами — брейк, хип-хоп, акробатический рок-н-ролл. Танцевала, пока кто-то не сказал, что я как корова на льду: неуклюжая, нелепая и далее по списку. После этого я почти перестала двигаться на людях. Не то чтобы решила, что танцы не моё, — просто в один день перестала танцевать. Или, например, математика. Мне всю школу твердили, что она — для умных, а я так, гуманитарий. И я как-то закрыла тему: поверила, что ничего не смогу, и больше к ней не притрагивалась. А сейчас иногда думаю, что с удовольствием перепрошла бы школьный курс. До сих пор учусь многое себе разрешать. Кое-что уже получилось. Я танцую, хотя не всегда попадаю в ритм. Пою, хотя не всегда беру нужные ноты. Берусь за дело безо всякой гарантии, что выйдет хорошо. Последнее время часто думаю, сколько всего я когда-то запретила себе, поверив чужим словам. В чём, сама того не желая, себя ограничила. А что однажды разрешили бы себе вы?

В комментах к предыдущему посту пишут о японском отношении к труду и апеллируют к тому, что коллектив там воспринимают как семью. Но в этом и проблема. Отношение к работе как к семье почти всегда означает не то, что вас любят, кормят и не бросят в беде, а то, что вы теперь всем должны. Семью нельзя подвести, семье нельзя отказать, ради семьи надо потерпеть, выйти в выходной, остаться после смены, и.т.д Подход максимально вредный, и тому есть объективные доказательства. Во-первых, именно в Японии появился и стал культурным символом феномен сараримана — офисного работника, который в обеденный перерыв засыпает прямо на улице, привалившись вместе с велосипедом к стене круглосуточного магазина, а под конец недели от усталости и стресса, помноженных на болезненный культ саморазвития и желание порваться на британский флаг во благо фирмы, напивается вдрабадан. Сарариманы отключаются на ходу. В аккаунтах sleeping.tokyo, shibuyameltdown или tokyo_salarymen полно фотографий аккуратно одетых жителей Токио, спящих где придётся прямо на улице. После пробуждения они идут пахать дальше, потому что страх потерять работу и зарплату перевешивает всё остальное. Базовое выживание выходит на первый план не от хорошей жизни: чтобы просто держаться на уровне среднего класса, японцу приходится работать до кровавых соплей. Во-вторых, Япония — одна из немногих стран, где вообще ведётся статистика по кароси, то есть по смерти от переработок. Ещё две такие страны — Китай (там это называется «голаосы») и Южная Корея («квароса»). Так что необходимость относиться к коллективу как к семье «коллектив как семья» — это не красный флаг, но алое знамя. В нормальных трудовых отношениях сотрудник продаёт компании своё время и навыки, за что получает деньги. Всё. Шарманка про семью включается только тогда, когда хотят получить от сотрудника больше, чем оговорено.

Печеньки и кофе как решающий аргумент при трудоустройстве перестали на меня действовать примерно тогда же, когда я получила диплом. Понятно, что ящик орео обходится работодателю дешевле конкурентной зарплаты, поэтому многие до сих пор отделываются печеньками. Не понимаю, кто и зачем на это ведется, но ведутся, и давно. Скажем, в Третьем рейхе людей заманивали печеньками и прочими плюшками, в том числе чтобы отвести внимание от выполнения отвратительных задач. Причем в роли печенек выступало все, что в представлении бюрократов могло сделать сотрудника счастливым. Рулила всем этим контора под названием «Сила через радость» (Kraft durch Freude, KdF), которую создали, чтобы облагораживать предприятия и создавать положительный образ труда как такового. Оцените размах: KdF организовывала в помещениях заводов концерты классической музыки, предусмотрительно объединенные с показом новинок нацистского кинематографа, а отдельная структура с поэтичным названием «Красота труда» (Schönheit der Arbeit) ведала декором рабочих мест, фикусами и досугом (двести миллионов рейхсмарок — около миллиарда сегодняшних евро — на лампочки и занавески, как вам такое?). В рейхе считали, что довольство сотрудника влияет на показатели, а значит, его надо контролировать. Меня, помню, изрядно смутило, когда знакомая из американского офиса гугла с придыханием рассказывала про капсулы для сна и бесплатные стрижки прямо на рабочем месте. Я никак не могла понять, какую проблему всё это должно решать, пока в ковид не появились вакансии Chief Happiness Officer’ов (на слух чистое «ЧО», что исчерпывающе описывает мою реакцию), и не стало ясно, что проблема, по мнению корпораций, заключается в недостаточном уровне счастья. ЧО должны были организовывать тематические вечеринки, корпоративную йогу, закупать комбучу и следить за тем, чтобы сотрудники были счастливы. Если же сотрудник всё-таки умудрялся быть несчастным, задачей ЧО было это исправить. Один в один Министерство любви из «1984»: ты будешь счастлив, и Большой Брат за этим проследит.

Дочитала «Свободу повиновения» Иоганна Шапуто о том, как высокопоставленный эсэсовец и юрист Рейнхард Хён после войны без особых усилий переобулся в гуру менеджмента и заразил послевоенную немецкую, а через неё и западную корпоративную культуру управленческой философией, выросшей из нацистского и прусского военного мышления. В 1956 году Хён открыл в курортном Бад-Гарцбурге Академию управления, разработал собственную гарцбургскую модель и создал школу менеджмента, через которую до его смерти прошло около 600 тысяч управленцев крупнейших компаний и офицеров бундесвера. Суть этой модели Шапуто формулирует одной цитатой: «В картине менеджмента, нарисованной Хёном, человек свободен подчиняться, свободен выполнять задачи, которые перед ним ставит Führung. Единственное, в чём он свободен по-настоящему, — это в выборе средств, но не в постановке целей». На практике это может выглядеть вполне человечно и даже прогрессивно. Сотрудника якобы перестают строить и опекать, дают ему зону ответственности и право самостоятельно решать, как достичь результата. Но цель по-прежнему спускается сверху, а вместе с этой свободой на исполнителя перекладывается и вся ответственность за провал. Фактически это прямая калька с военного принципа Auftragstaktik, которым пользовались и СС: подчинённому ставят задачу, а способы её выполнения остаются его личным делом. Примерно отсюда и растут ноги у «управления по целям» (MBO), делегирования полномочий, автономии команд, OKR и всей философии свободы действий при ответственности за результат. Впрочем, авторство оных (не в современном, конечно, виде) принадлежит не эсэсовцам, а прусским военным XIX века. СС и вермахт эти подходы охотно применяли, а Хён все это дело отрефлексировал, переупаковал и перенёс в бизнес. Шапуто также подсвечивает параллели, характерные для эпохи 1890–1940-х, но радикализированные СС: овеществление работника (menschenmaterial), продуктивность как меру человеческой ценности, антибюрократизм и ещё ряд популярных управленческих ходов. На этом фоне особенно заметно, как изменилась сама немецкая бюрократия. Есть ощущение, что немцы решили, мол, лучше штамп на штампе, справка о справке и медлительные чиновники, чем то, что в прошлый раз натворил эффективный и свободный менеджмент. Может, и есть резон. Книга небольшая, но довольно специфическая с точки зрения языка, поэтому приготовьтесь продираться. Однако старания того стоят. #чтопочитать